– Ой! Потише! Хватит, милый!
– Потерпи еще чуток. А теперь попробуй перевернуться на живот.
Ей это удается.
Она то и дело продолжает вскрикивать, но постепенно стоны ее приобретают новую тональность:
– Ах! Ох! – и дыхание становится неровным.
Альфонсо шепчет:
– Если хочешь, я перестану.
– Нет, нет, ради бога, я чувствую, что мне уже лучше, даже совсем хорошо. Продолжай, милый. Ни капли не больно. Я люблю тебя. Помажь еще. И вот тут тоже. И тут… И тут… Кажется, из ада я перебралась в чистилище, а скоро буду в раю.
Что страстно любила Лукреция
Лукреция страстно любила поэзию, сказочные истории, а еще больше – живопись, особенно картины, на которых реальность соседствует с фантастикой, а радости бытия с ужасом смерти, – как у фламандского художника Иеронима Босха, слава которого дошла в те времена и до Италии. Впрочем, к чему далеко ходить – и в самой Ферраре, в палаццо Скифанойя, стены были расписаны сюжетами, привлекавшими Лукрецию. Взять хоть Зал месяцев. На фресках в верхней части стен, ближе к потолку, изображены несущиеся на роскошных колесницах олимпийские боги, покровительствующие временам года; посередине – знаки зодиака: Овен, Рак Лев, Дева и другие; а еще ниже – сцены обычной мирской суеты: то белые кролики обоих полов, вожделенно бегающие друг за другом, то юноши и девушки, обнимающиеся и обменивающиеся быстрыми поцелуями, то множество младенцев, смеющихся и плачущих. Именно здесь, перед этой фреской, исполненной ароматом весны и восторгом зарождающейся жизни, Лукреция в один прекрасный день почувствовала головокружение и едва не упала в обморок. Слава богу, кто-то из свитских дам успел ее подхватить, а другие запричитали: «Какое счастье! Наша госпожа беременна!»
Вечером в доме дʼЭсте устраивают большое торжество: еще бы, наконец-то родится долгожданный наследник! Герцог счастлив, Альфонсо радуется не меньше, его поздравляют придворные и друзья. Звучат шутки, молодежь позволяет себе и довольно сальные; старшие стараются пропускать их мимо ушей.
Во время застолья Лукреция обнимает мужа и шепчет ему на ухо:
– Мне хотелось бы отпраздновать событие, повторив нашу первую ночь.
Альфонсо тихонько отвечает:
– Ты не поверишь: я только что и сам подумал о том же.
И, не сговариваясь, они восклицают хором: «Зáмок в зáмке!»
Присутствующие с недоумением переглядываются.
Никогда не давайте оружия тем, кто может выстрелить из него в вас
Следя за этими событиями, мы совсем упустили из виду Чезаре. Может быть, время укротило его неистовый нрав? Ничего подобного. Как раз когда срок беременности сестры перевалил за три месяца, до Феррары дошла весть об очередном неблаговидном поступке брата. Пядь за пядью продолжая завоевывать Романью и споткнувшись о сопротивление города Камерино, он попросил урбинского герцога Гвидобальдо да Монтефельтро одолжить ему штурмовую артиллерию. Тот поначалу отказал, но потом, опасаясь недовольства Ватикана, согласился. И что же? Получив пушки, Чезаре 20 июня 1502 года повернул пушки против самого Гвидобальдо и победоносно вошел с армией в Урбино! Бедный Монтефельтро едва успел бежать и чуть позже писал кардиналу Джулиано делла Ровере: «Кроме жизни я смог спасти только камзол и рубашку. Никогда прежде не видел такой неблагодарности, столь подлого коварства!»[29]
Гвидобальдо да Монтефельтро
Лукреция чуть не плачет: «Какой позор! Чем можно оправдать подобное варварское вероломство? Платить злом за добро – последнее дело».
Если бы последнее! Через пару дней – опять новость: из Тибра выловлен труп Асторре Манфреди, синьора Фаэнцы, который после захвата этого города был стараниями Чезаре заключен в подземелье замка святого Ангела. Убийство тоже лежит на совести любимого сына папы, в этом были уверены абсолютно все.
Тяжкие переживания, а также влажная жара, окутавшая окрестности Феррары, дурно влияли на самочувствие Лукреции. По совету врачей она перебралась из загородной резиденции во дворец Бельфьоре. Как оказалось, напрасно: в середине июля в Ферраре началась ужасная эпидемия лихорадки, не обошедшая стороной и беременную женщину. Окружающие даже опасались за ее жизнь. В это время к Лукреции совершенно неожиданно приехал старший брат.
В тот день из ее покоев доносились яростные крики. Никто не знает, о чем именно шел гневный диалог – ругались на валенсийском диалекте. Последствия же известны точно: в ночь на 5 сентября в ужасных мучениях Лукреция родила недоношенную мертвую девочку.
ДʼЭсте и весь их город в печали. Радостное ожидание обернулось безысходным горем. Альфонсо совсем потерял голову.
Однажды вечером обессилевшая Лукреция лежит в постели. Ударом ноги распахнув дверь, входит муж, садится на край кровати и молча смотрит в окно.
Измученная недомоганием жена едва слышно просит:
– Будь добр, поменяй мне на лбу холодный компресс, я вся горю, я больше не могу…
Альфонсо без слов берет подсохшую примочку, смачивает в тазу и небрежно кидает на голову супруги. Ледяная вода струйками стекает ей на плечи и шею.
Лукреция зябко вздрагивает:
– Что ты делаешь? Что с тобой?
Альфонсо молчит.
Она повторяет:
– Что с тобой? Скажи хоть одно слово!
Альфонсо оборачивается к ней и сухо отвечает:
– Одно – пожалуйста: ничего.
– Как это – ничего? – с обидой переспрашивает Лукреция. – Почему ты так холоден со мной?
Альфонсо, глядя в сторону, резко отвечает:
– Сказано же тебе, я в порядке, оставь меня в покое.
Она в гневе приподнимается на подушках:
– Вот и молчи, я сама прекрасно вижу, в чем дело. Ты гневаешься на меня за то, что я не сумела родить сына. А он тебе ой как нужен! Все твои мысли у меня как на ладони. Вот они: когда после смерти герцога начнется борьба за престол между тобой и братьями, наследник будет отличным козырем. Только это тебя и интересует!
Альфонсо вскакивает и кричит:
– Не пори чепухи! А если даже и так, то не тебе меня попрекать!
– Что ты имеешь в виду?
– Для тебя же лучше, чтобы я промолчал, поверь!
– Нет, я как раз хочу, чтобы ты говорил!
– Отстань от меня, Лукреция!
– Да говори же наконец!
– Ладно, ты сама этого хотела, – Альфонсо мерит комнату нервными шагами и частит с горькой усмешкой: – Какой же я был дурак! Попался как кур во щи! Поверил в светлый образ, а за ним-то мрак кромешный! А я еще сочувствовал, говорил себе: «Бедная Лукреция! Ее всегда тиранил отец, она пережила столько незаслуженных унижений, ее напрасно ославили чудовищем, отравительницей, девкой гулящей». А на самом деле всё это правда! Всё!
Лукреция перебивает:
– Ты с ума сошел! О чем ты говоришь, Альфонсо?
– Хотя бы о Педро Кальдесе по прозвищу Перотто. Уверен, что в постели ты звала его именно так!
Лукреция смотрит широко открытыми глазами, пытается что-то сказать, но губы не слушаются.
Альфонсо продолжает:
– Ну что, теперь тебе нечего сказать? Или память отшибло? Хотя понятно, если менять хахалей каждый день, всех не упомнишь! Но не волнуйся, я могу освежить тебе память, – он склоняется к Лукреции и криво ухмыляется. – Да, прошло четыре года, но я-то узнал только недавно. А как твой Перотто кончил, тоже забыла? Я имею в виду окончательный конец. Верный слуга дома Борджиа, близкий, можно сказать, друг семьи, найден мертвым в Тибре! Так вот что называется «спрятать концы в воду»!
Лукреция зажимает ему рот ладонью:
– Прошу тебя, прошу тебя, замолчи, клянусь тебе…
Но Альфонсо отбрасывает ее руку:
– Ну уж нет! Ты хотела, чтобы я говорил, так теперь слушай, а клятвы оставь при себе. В глубине души я даже понимаю твои резоны: ну да, тебя в то время только что насильно разлучили с первым мужем, почему бы слегка не утешиться? Но не помешало бы соблюдать осторожность. Позабавиться со слугой – куда ни шло, а вот нагулянный ребенок это уже проблема. Прочь лишних свидетелей! Больше всех в курсе дел доверенная служанка, как там ее звали? Ах, да, Пантазилея! И вот что удивительно: ее тоже нашли в Тибре! Вы просто какая-то семейка убийц!
Как было принято в тогдашнем театре, для смены декораций опускается занавес. Опустили, поменяли, подняли. В Алмазном дворце герцог Эрколе дʼЭсте беседует со своими советниками.
– Аппетиты Чезаре Борджиа, – говорит он, – растут непомерно и вызывают всё больше беспокойства. Мы не знаем, как нам разумнее всего поступить в этой ситуации.
– Если сын понтифика будет и дальше так продолжать, – кивает один из советников, – ему скоро не хватит и всей Италии.
– Верно, – подхватывает второй, – но мы никак не можем вмешаться. Во всяком случае, пока его сестра остается супругой дона Альфонсо.
На этих словах в зал совета неверной походкой входит бледная как мел Лукреция. Подойдя к герцогу, она тихонько просит:
– Прошу вас, синьор, уделить мне немного времени. Нам нужно поговорить. Прошу вас.
Советники ожидающе смотрят на Эрколе. Тот, немного поколебавшись, решается:
– Господа, совет переносится на вечер, сейчас все свободны.
Советники с легким ропотом покидают зал. Оставшись с герцогом наедине, Лукреция, тяжело опираясь на руку свекра, садится.
– Как вы себя чувствуете, Лукреция? – обеспокоено спрашивает герцог.
– Мой добрый синьор, я не могу больше оставаться в Ферраре, мне надо уехать.
Эрколе удивленно смотрит на нее и молча садится рядом.
Лукреция продолжает:
– Ваш сын глубочайшим образом меня обидел.
– Что вы говорите? – волнуется свекор. – Когда это случилось?
– Говорю я чистую правду, – по порядку начинает она отвечать на вопросы. – Вчера Альфонсо бросил мне ужасные упреки и не пожелал выслушать никаких объяснений.
– Я не вполне вас понимаю. Нельзя ли немного подробней?
– Мне было бы больно повторять то, что говорил муж. Старые сплетни – вне всякого сомнения, и без того вам известные.