– О чем вы, Лукреция? Объясните же наконец!
Лукреция берет его за руку и доверительно произносит:
– Если вы настаиваете… Что ж, речь идет о воображаемом любовнике, от которого я якобы родила сына – Джованни, усыновленного понтификом. Только не говорите, что в первый раз слышите об этой истории, лживой во всем, кроме усыновления.
Герцог смущенно опускает глаза.
Лукреция горько вздыхает:
– Впрочем, неважно. Боже, как я устала от бессовестных наветов!
– Напрасно вы не сказали мужу о безосновательности его подозрений. Своим молчанием вы невольно подтвердили клевету.
– Я пыталась объясниться, но Альфонсо и слушать ничего не хотел. Кроме того, оправдания были бы пустой тратой слов: при гневе, в котором пребывал ваш сын, разумные доводы малодейственны. Поверьте, я его отчасти понимаю. Альфонсо было не так-то просто полюбить меня. Он долго пытался не обращать внимания на сплетни, но клевета обладает чудовищной силой: ложь, многократно повторенная, уже как бы становится правдой.
– И все же не принимайте поспешных решений. Я понимаю, что вы оскорблены…
– Я не оскорблена, я в отчаянии.
– Послушайте, дочь моя, я очень хорошо знаю своего сына, я заменял ему мать, слишком рано ушедшую на небеса, и научился читать каждое движение его души по глазам и выражению лица. Поверьте: мало сказать, что Альфонсо вас любит – он вас обожает. Нравом же молодой дʼЭсте схож с молодым вином. Налитое в бочку, поначалу оно бурлит, а потом успокаивается. Потерпите немного, подождите, пока брожение уляжется. Увидите: ваша семейная жизнь вновь станет безмятежной.
Лукреция ткнулась лбом в плечо герцога и расплакалась, прерывисто шепча сквозь слезы:
– Вашими бы устами да мед пить.
Поэтический вечер
Вскоре, оправившись от недомогания, госпожа собрала придворных дам и спросила, не стоит ли устроить званый вечер с чтением стихов.
Одна из свитских предложила:
– А что, если читать будут сами авторы? В Ферраре пруд пруди поэтов!
– Прекрасная идея! – согласилась Лукреция. – Какую бы тему выбрать для декламации?
Ей ответили:
– Вы, мадонна, и есть самая лучшая тема!
Через несколько дней в палаццо Бельфьоре состоялся прием, на который были приглашены лучшие стихотворцы города. Лукреция блистала в великолепном платье, украшенная диадемой с огромным рубином, свадебным подарком герцога дʼЭсте. Стихи, посвященные прекрасной даме, читали многие, среди них – Челио Кальканьини и Никколо да Корреджо.
Когда очередь дошла до Антонио Тебальдео, он сказал:
– Мадонна Лукреция, я до сих пор не осмелился написать о вас ни строчки. Если позволите, я прочту сонет, сочиненный отсутствующим здесь моим другом Марчелло Филоссено, – и, получив благосклонное дозволение, начал[30]:
Возрадуйся, возрадуйся, Феррара,
Ибо тебе вручен прекрасный дар —
Лукреция – и нет дороже дара…
И так далее.
Дослушав стихи, польщенная хозяйка обходит гостей, для каждого находя ласковое слово. Все очарованы ею. Некий молодой человек при приближении Лукреции пытается встать из глубокого кресла, опираясь на костыль.
– Не беспокойтесь, – говорит она, – вовсе не обязательно приветствовать меня стоя.
– Благодарю, – отвечает хромой, оставаясь сидеть. – Я, как и Антонио, еще не смог составить вам посвящения, увы. Но я тоже хотел бы кое-что прочесть.
– Мы выслушаем с огромным удовольствием! – восклицает Лукреция, помогая ему встать.
– Это сочинение называется «Улыбка», – и автор начинает чтение:
Я был гребцом, гребцом большой гондолы,
Под взмахи весел пенилась волна.
В один из дней в компании веселой
На борт взошла красавица одна —
И улыбнулась. И ее улыбка,
Немало поразившая сердец,
Сказала мне: «Произошла ошибка,
Ты кто угодно, только не гребец».
Чтец загребает костылем, как веслом, и продолжает:
Я на гондоле больше оставаться
Уже не мог, иной настал черед.
Я в армию решил завербоваться
И вместе с ней отправился в поход.
Нас вел король бесстрашный за собою,
Вступивший с неприятелем в войну,
Но что я видел в ярком вихре боя?
Ее улыбку, лишь ее одну!
И каждый раз, с врагом вступая в сшибку,
Сквозь все преграды двигаясь вперед,
Я чувствовал, что совершил ошибку, —
Я не солдат. Но кто же? Мореход!
Король меня любил, и мне преграды
Не стал чинить – напротив, подарил
За службу беспорочную в награду
Большой корабль, и я на нем уплыл.
Под ветром парус раздувался гибко,
Но было море для меня мертво:
Я был незряч, я видел лишь улыбку,
Ее улыбку – больше ничего!
В печальный день среди морской пучины,
Когда в атаку шли за валом вал,
На наш корабль напали сарацины…
Бой. Пораженье. Так я в плен попал.
Я стал гребцом, гребцом большой галеры,
Я раб и не мечтаю ни о чем,
И мне теперь надсмотрщик для примера
Темп задает безжалостным бичом.
Кровь по моим плечам стекает липко.
День новый равен прожитому дню.
А кто виной? Одна ее улыбка.
Но я ее за это не виню.
Звучат аплодисменты. Поэт раскланивается и опускается в кресло.
Лукреция присаживается рядом:
– Ваши стихи прекрасны. Они растрогали и взволновали всех до глубины души, особенно меня.
– Почему же вас особенно?
– Потому что мой брат – воин, как и герой стихов, и ему тоже ежечасно грозят опасности.
– Личность вашего брата Чезаре повсюду вызывает интерес, о нем много говорят. Надеюсь, с ним все будет благополучно. Но я, если позволите, хотел бы сейчас сказать о другом. Для меня великая честь находиться здесь и быть предметом вашей благосклонности.
Лукреция отвечает:
– Я подумываю, как сделать так, чтобы подобные поэтические вечера в моем дворце вошли в обычай. Не возьметесь ли вы за подбор участников?
– Не знаю, сумею ли справиться с таким поручением, мадонна.
– Справитесь, справитесь! И бога ради, чувствуйте себя свободно, не будьте столь скованны. Мне кажется, мы можем стать друзьями – я сейчас нуждаюсь в друге как никогда. Но простите, мне до сих пор неизвестно ваше имя.
– Это легко поправить: меня зовут Эрколе Строцци. Я судья в Совете двенадцати мудрых. Поэзия для меня – отдушина в затхлой рутине службы.
Праздничный ужин с летальным исходом
Тем временем Чезаре продолжает захватывать Романью, покоряя город за городом. Ближайшие его цели – Болонья, Сиена, Пиза, Лукка… Вот-вот он создаст, кажется, собственное королевство в центре Италии. Но чем сильнее становится любимый сын папы, тем больше у него появляется недругов. Это неизбежно. Среди них – не только явные противники, боящиеся закончить жизнь как Асторре Манфреди, в Тибре, но даже и ближайшие сподвижники. Соратников Чезаре беспокоила необъятная власть, сосредоточивающаяся в его руках. Как писал Макиавелли, «они поняли, что Борджиа становится слишком могуч и им пора бояться за себя, ибо, завладев Болоньей, он постарается всех их истребить, дабы остаться единственным военачальником».
Они собрались в Маджионе, в доме кардинала Джованни Орсини, и составили заговор. Чезаре, разумеется, о нем узнал. Месть его была хитроумна и ужасна.
Перво-наперво он продемонстрировал заговорщикам доверительность и приязнь, осыпал их наградами и обещаниями различных привилегий. Затем пригласил в Сенигаллию на праздничный ужин 31 декабря 1502 года. Здесь уместно предположить, что Чезаре неплохо знал античную историю: подобный тактический ход – созвать своих противников на пир, чтобы купно уничтожить, – описывает Ксенофонт: так поступили когда-то персы с вождями эллинов, прикончив всех до единого.
Итак, праздничный ужин. Чезаре выходит навстречу гостям и с улыбкой обращается к одному из них, Вителлоццо Вителли: «Разве можем мы, бок о бок сражавшиеся в стольких битвах, испытывать друг к другу что-нибудь, кроме любви? Обними меня!» – и целует его в щеку в знак окончательного примирения. Повару незадолго до этого он говорил иные слова: «Ты уж расстарайся, братец, как следует. Я хочу, чтобы последний ужин стал лучшим в их жизни».
Стол ломится от изысканных яств и напитков. Чезаре извиняется: «Простите меня, друзья, но, к сожалению, я должен покинуть вас ненадолго. В соседней комнате ожидает одна девчушка, которая и дня не может прожить без встречи со мной. Приступайте к трапезе, а я мигом; ничего нет лучше для возбуждения аппетита, чем маленькое приключение с милашкой!»
Гости хохочут. Чезаре выходит. Стучат ножи и вилки. Неожиданно в зал врывается группа до зубов вооруженных людей. Кто-то из ужинающих пытается бежать – его насаживают на копье. Начинается расправа. Двух заговорщиков лично задушил Микелотто Корелья (мы помним, что так же он поступил когда-то с Альфонсо Арагонским, вторым мужем Лукреции). С двумя другими обошлись еще более жестоко: их несколько дней держали в застенке, дав надежду на спасение, а потом одного удавили, а второго утопили.
Надо сказать, что в описываемое время подобный образ действий не вызывал всеобщего омерзения. В поступке Чезаре видели скорее ловкость и решительность, хладнокровие истинного кондотьера. Очевидно, в некоторых случаях коварство и жестокость, если они идут на пользу поставленным целям, могут рассматриваться как достоинство. Такое порой случается или, лучше сказать, случалось в шестнадцатом веке.
Элементарная математика и высокая поэзия
Мы вновь в палаццо Бельфьоре. Приглашенные сочинители и слушатели ожидают начала очередного литературного вечера. Волнуется составитель его программы Эрколе Строцци, щебечут свитские дамы: Лукреции все нет и нет. Обычно она не опаздывает.
Наконец хозяйка появляется. С отрешенным бледным лицом проходит через зал, ни с кем не здороваясь. Садится в кресло рядом с камином и вдруг начинает плакать, закрыв глаза руками. Присутствующие смущены.