Строцци склоняется к ней и спрашивает:
– Что случилось, синьора?
Лукреция вытирает платочком слезы, силится что-то сказать, но не может вымолвить ни единого внятного слова.
В кружке гостей один из них, бородатый молодой человек, негромко говорит:
– Дайте мадонне Лукреции прийти в себя. Ее можно понять. Вероятно, нашу хозяйку выбили из колеи вести об убийстве.
– О каком убийстве, синьор Лудовико?
– Вы еще не знаете? Впрочем, я и сам узнал совсем недавно. Чезаре Борджиа избавился в Сенигаллии от некоторых своих друзей.
Кто-то нервно выдохнул:
– Избавился?
– Да, но промедли он, мадонне Лукреции пришлось бы оплакивать брата.
– Вы хотите сказать, что зрел заговор?
– Это несомненно, – подтверждает бородатый, которого называют Лудовико. Его фамилия Ариосто.
– Значит, – звучит чей-то голос, – Чезаре не мог поступить иначе. Это было бы нелепо. Кажется, такой казус юристы называют необходимой самообороной.
Красавчик, стоящий рядом с Эрколе Строцци, задумчиво произносит:
– Я бы поостерегся выносить суждения сходу. Сначала надо выяснить подробности.
– Что тут еще выяснять? – возражает Ариосто. – Нам такое наблюдать не впервой. Кто-то хочет расправиться с кем-то. Тот, что проворней, стирает нерасторопного с лица земли. Это как дважды два, элементарная математика.
– Все верно, – вновь вмешивается красавчик, сосед Эрколе Строцци. – Только не элементарная, а житейская. Важен не сюжет полемики, а способ ее ведения: побеждает тот, кто первым перережет глотку другому. А мы тем временем соревнуемся в красноречии, причмокивая на слове «труп», словно произносим «фрукт». И это кажется допустимым, более или менее приемлемым – во всяком случае, не мешающим ежедневному существованию. Убийство за обедом, богохульство на богослужении становятся в наши дни нормой. Не удивлюсь, если окажется, что шкафы этого прекрасного дворца битком набиты скелетами. Наша хозяйка в отчаянии от поступков, приписываемых ее брату, а ведь по нынешним временам совершенное им – совершенная мелочь, плюнуть да растереть.
– Если не ошибаюсь, – спрашивает Лукреция, встав из кресла и подойдя к оратору, – вы синьор Пьетро Бембо[31]?
– Да, это я, мадонна.
Она:
– Надеюсь когда-нибудь увидеть вас еще раз, синьор, – и направляется к дверям.
Строцци, сопровождая ее, на ходу просит гостей понять ситуацию и не особенно задерживаться.
Пьетро Бембо
Все торопливо начинают покидать зал. То же самое собирается сделать и Бембо, но Эрколе подает знак, чтобы тот следовал за ним, и через минуту они в комнате, выходящей на балкон, где уже успела устроиться Лукреция.
– Подойдите ближе, синьор, если вам не трудно, – зовет она.
Бембо делает несколько шагов и останавливается возле нее.
– Синьора… – смущенно начинает он.
Настроение Лукреции резко меняется.
Она с улыбкой берет Пьетро за руку и напевает веселый мотивчик:
– До чего же хорош ты собой!
Твой портрет – ежечасно со мной,
И его я к груди прижимаю любя:
Обнимая его – обнимаю тебя.
Если ж чувства ответного нет —
Забери у меня свой портрет!
Бембо смотрит на нее с удивлением:
– Мадонна, вероятно, вы приняли меня за кого-то другого…
– Ничего подобного, – смеется Лукреция, – просто мне неожиданно вспомнилась простонародная песенка, которую римские девушки поют о своих милых. Не обращайте внимания.
– Синьора, – набирается смелости Бембо, – каким-то странным образом я чувствую себя унесенным за пределы обычного времени и пространства, – это ощущение подарили мне вы, и видит бог, я не хочу возвращаться обратно.
– Как сказано! Как сказано! – восклицает Лукреция. – Вам дано излагать самые тонкие мысли с удивительной простотой. Заходите еще, мы снова будем удивлять друг друга!
Эрколе Строцци, опираясь на костыль, торопливо следует за Бембо, широкими шагами идущим по улицам Феррары, ничего вокруг себя не замечая.
– Вы говорили мне, что она очаровательна и прелестна. Зачем так обманывать старого друга, мой дорогой Эрколе?
– Почему обманывать?
– Потому что Лукреция более чем прелестна и очаровательна: она выше всяких слов! Я шел по проволоке, протянутой над бездной; вдруг яркий луч солнца брызнул мне в глаза и ослепил; я оступился – и лечу вниз, и я счастлив, чем бы ни окончился этот полет.
– Жаль, нет бумаги, – хмыкает Строцци, останавливаясь и переводя дыхание, – а то бы я записал ваши речи, мой дорогой Пьетро: они хоть и не в рифму, но самая настоящая поэзия!
Бембо пристально смотрит на приятеля и говорит с улыбкой:
– Уверяю вас, Эрколе, не рифма делает стихи стихами, а чувство… Скоро ли вы вновь увидите мадонну Лукрецию?
– Через несколько дней она вновь дает бал в палаццо Бельфьоре.
– Вы приглашены? – восклицает Бембо. – А я?
– А вы, как я понимаю, – отвечает Строцци, – уже и не нуждаетесь в приглашении.
Любовь до гроба
Дворец Бельфьоре сиял блеском гирлянд и украшений, словно соревнуясь своим праздничным убранством с многоцветными платьями и камзолами принарядившихся гостей. Стоял поздний вечер 15 января, дул сильный ветер, гоня по небу темные тучи, но вдруг как по волшебству прояснилось, и луна загорелась ярким зеленоватым светом. Строцци и Бембо вдвоем стояли у одного из окон.
– Где ж она? – нетерпеливо спрашивает Бембо.
– Придет, придет, – отвечает Строцци, кладя руку на плечо приятеля. – Она ведь хозяйка бала, еще бы ей не прийти.
И как в воду глядел: в сопровождении нескольких дам входит Лукреция в красной накидке, останавливается под восхищенными взглядами и обводит глазами зал. Встретив ответный взор Бембо, решительно направляется к нему и, подойдя, говорит:
– Синьор Пьетро, я уверена, что от вас можно ждать какого-нибудь неожиданного наблюдения, которое натолкнет меня на ответный парадокс.
Бембо трепетно и осторожно принимает протянутую Лукрецией ладонь и, оставив слегка удивленного Эрколе в одиночестве, ведет даму за собой.
Они подходят к окну, выходящему в парк.
Пьетро отдергивает штору и просит, указывая на луну:
– Мадонна, поглядите туда:
Луна, едва поднявшись в высоту,
Вновь скрылась в облаках мало-помалу:
Она, увидев вашу красоту,
Свое несовершенство осознала.
– Это нечестно! – смеется Лукреция, – стихами я вам ответить не смогу, особенно такими хорошими.
– Синьора, вы не опасаетесь кривотолков и злословия?
– О чем вы? – удивляется Лукреция с деланным простодушием.
– Вы уделяете так много внимания мне, – смущенно отвечает Бембо, – чему я, не скрою, несказанно рад, и совсем не обращаете внимания на других гостей…
Она улыбается:
– Вокруг меня клубится столько нелепых слухов! Пусть хоть один из них имеет под собой основание.
– И все же мне кажется, что прекрасное становится еще прекрасней, если оно окружено тайной.
– Возможно, – кивает Лукреция, – но не поведаете ли, какой секрет таите вы?
– Я хотел бы рассказать, но для этого мне понадобится целая вечность.
Лукреция нежно пожимает пальцы Бембо и, отпустив их, уходит в центр зала.
Неделю спустя два закадычных друга сидят в саду виллы Строцци. Подходит слуга и подает сложенный и опечатанный лист бумаги.
Эрколе ломает печать, всматривается в первые строки письма и передает его Пьетро:
– Это вам, и я даже догадываюсь от кого.
Теперь взгляд на исписанный листок бросает Бембо:
– Вы верно догадались. Лукреция недавно читала мне стихи, которые написал Диего Лопес де Суньига. Они меня поразили, и я попросил прислать их мне. И вот…
С этими словами он протягивает Строцци письмо и просит:
– Сделайте одолжение, прочтите вслух.
Эрколе готов исполнить просьбу, но сразу же идет на попятный:
– Да это же на арагонском!
– И все-таки прочтите. Дивная музыка! Если чего-то не поймете, я переведу строчку за строчкой.
Строцци начинает читать: «Yo pienso si me muriese…»
Бембо переводит: «Когда я умру…»
Строцци продолжает: «Y con mis males finase desear…» – «И терзания моей страсти окончатся…» – «Tan grande amor fenesciese que todo el mundo quedas sin amar…» – «То угаснет любовь столь великая…» – «Mas esto considerando mi tarde morir esluego tanto bueno». – «Что мир навсегда останется без любви».
Строцци возвращает Бембо письмо:
– Друг мой, вы самый счастливый человек на свете, понимаете ли вы это? Пользуясь чужими словами, Лукреция признается в собственной любви, любви до гробовой доски!
Два вида лихорадки
На окраине Феррары в большом деревянном строении наподобие сарая было устроено нечто вроде манежа, где молодые люди под руководством опытных учителей совершенствовались в мастерстве конных поединков: умении нападать и парировать удары, атаковать и защищаться. В этой школе всегда стоял шум, крики ободрения и гул насмешек над побежденными. Со стороны могло показаться, что идут кровавые схватки. Однако лошади были деревянными, а всадников защищали от ударов толстые наколенники, налокотники, шлемы и маски, сплетенные из толстого тростника, эдакие корзинки.
Лукреция – ее лицо скрыто под вуалью – входит в сопровождении начальника школы внутрь манежа и весело осматривается:
– Похоже на карнавальную карусель.
– Вовсе нет, синьора. Тут дело серьезное.
– А деревянные лошади?
– Настоящие могли бы получить раны или охрометь. Жалко же! Но уж поверьте, наши бутафорские бои совсем неплохо готовят к настоящим.
В этот момент одна из деревянных лошадей, которую, таща за веревки, приводили в движение служители, валится набок, и всадник, вылетев из седла, остается, как кукла, лежать на земле.
– Что случилось? – вскрикивает Лукреция. – Он погиб?