– Ничего подобного, скоро продолжит тренировку. А вот и синьор, которого вы ищете!
– Господи, да он тоже весь в этих корзинках! Никогда бы не узнала!
– Можете не сомневаться, – и, отвесив поклон, начальник школы удаляется.
Человек в корзинках почтительно сопровождает Лукрецию в небольшое помещение, скрытое за занавеской, тщательно задергивает ее за собой, снимает защитную тростниковую маску – и открывается лицо Пьетро Бембо.
– Мадонна! – взволнованно шепчет он. – Какая неосторожность прийти сюда одной средь бела дня!
– Знаю, милый Пьетро, вы правы, но я больше не могла ждать!
Бембо счастлив ответом, но продолжает свое:
– Лукреция, нельзя так рисковать, вы можете себя выдать – за нами всё время шпионят, даже, может быть, и сейчас, – он озирается. – Вы уверены, что за вами никто не следил?
– Будьте спокойны, я…
– Я не могу быть спокойным: мой долг – беспокоиться о вас.
– А я не могла не прийти, – почти кричит она, – я вам писала, дни напролет ждала ответа…
– Говорите потише, мадонна, прошу вас!
– Но кого вы тут опасаетесь? Деревянных лошадей? Людей, увешанных корзинками, как на базаре?
– Постойте, – прерывает он, – вы обмолвились, что писали мне, но вот уже несколько дней я не получал от вас писем.
– Странно. Я послала целых четыре. Что бы это могло значить?
– Это значит, что кто-то их перехватил, прочел и, возможно, скопировал!
– И до вас они не дошли… А я так старалась, я хотела, чтобы мои письма были так же проникновенны, как ваши…
Пьетро больше не может сдерживаться. Он обхватывает Лукрецию за талию и страстно целует. Лобзание длится и длится.
Наконец их губы разъединяются, и она говорит, задыхаясь:
– Это было прекрасно. Прошу вас, поцелуйте меня еще раз.
Бембо не заставляет себя упрашивать, и они надолго замирают в объятии.
А потом:
– Лукреция, нам все-таки нужно быть осторожными.
– Что вы имеете в виду? Мы больше не должны друг другу писать?
– Нет, только не это. Прервать переписку было бы слишком больно, такого я не выдержу. Но придется прибегать к иносказаниям: изъясняться так, чтобы никто не понимал, кто говорит и о чем.
– Я согласна. Для начала я больше не Лукреция.
– И как я должен к вам обращаться?
– F. F.
– Почему?
– Немного подумайте и догадаетесь сами[32].
Увы, Бембо был подвержен не только лихорадке любовной, но и обычной. Ее он подхватил в августе – месяце, когда жертвой этой заразной болезни становились многие жители Феррары и окрестностей. Недуг приковал его к постели; ни о каких встречах с Лукрецией и речи не шло.
Однажды утром слуга Бембо услышал, что у ворот их дома ржет лошадь, пошел было посмотреть, кто приехал, но не успел дойти до входной двери, как та распахнулась и на пороге появилась Лукреция.
Оттолкнув слугу, она стремительно бежит вверх по лестнице.
– Стойте! – кричит он. – Не вздумайте подходить к хозяину, не то сами заболеете! – но посетительница скрывается в комнате Пьетро.
Больной спит, разметавшись в жару. Постель в беспорядке.
– Дорогой мой, Пьетро, это я.
Бембо просыпается и в полудреме не сразу понимает, что происходит:
– Всё как в тумане… Я плохо вижу… Кто тут?
Она берет его за руку, щупает пульс, прикасается губами ко лбу.
– Боже! Ты весь горишь!
Бембо еле слышно спрашивает:
– Вы кто? Нельзя так близко ко мне приближаться… Это опасно… – и вдруг восклицает: – Лукреция! Ты здесь, Лукреция!
– Да, это я.
– Я узнал тебя по запаху духов.
Она хочет обнять его, но он отстраняется:
– Нет, нельзя! Я заразный!
В комнату входит женщина с тазиком и полотенцами.
Лукреция спрашивает:
– Что вы принесли?
– Я служанка. А это холодная вода.
– Очень хорошо, дайте мне.
Она берет одно из полотенец, смачивает в тазу и кладет на лоб больного. Пьетро блаженно стонет.
Лукреция проводит ладонью по его груди и всплескивает руками:
– Да он весь в поту!
Служанка пожимает плечами:
– Еще бы не в поту – лихорадка.
– Но так нельзя, в комнате холодно. У вас здесь есть жаровня?
– Да, внизу. Сейчас притащу.
Через минуту жаровня принесена.
Лукреция говорит:
– Надо его раздеть, – и откидывает с больного одеяло.
– Донага?
– Разумеется. И как следует обтереть. Нельзя же ему лежать мокрым. Помоги-ка!
– Как изволите, – и они принимаются обтирать его полотенцами.
Лукреция чуть не плачет:
– Боже мой, он выглядит хуже святого Себастьяна… Ну вот, теперь сухой.
Служанка пожимает плечами:
– Но ненадолго. Скоро станет таким же мокрым. Лихорадка есть лихорадка.
– Ничего. Поступим как с детьми, у которых высокая температура.
– При чем здесь дети?
– У тебя их сколько?
– Двое.
– И что ты делаешь, когда они температурят? Не отвечай, я знаю: прижимаешь их груди.
– Точно.
– Вот и я сделаю то же, – с этими словами Лукреция сбрасывает платье, мигом забирается к Бембо в кровать и приказывает служанке: – Поди прочь и проследи, чтобы никто к нам не заходил.
Бембо свертывается калачиком:
– Как холодно! Я весь дрожу…
– Скоро согреешься, я обещаю. Прижмись ко мне… Еще крепче…
Косая с косой входит в дом без стука
Летом, когда Рим охватывала жара, папский двор обычно переезжал на свежий воздух в Альбанские горы[33]. Но в августе 1503 года Александр VI по разным причинам решил остаться в Ватикане. В этом не последнюю роль играла политическая ситуация: неподалеку Франция сражалась с Испанией за Неаполитанское королевство, а это настоятельно требовало высочайшего присмотра.
Понтифику сравнялось уже семьдесят два. Зной мучил его, и вот однажды он, чтобы прохладиться, отправляется вместе с Чезаре и несколькими ближними прелатами на римские холмы в гости к кардиналу Адриано Кастеллези ди Корнето. Легкое застолье с ледяным белым вином. Звон хрустальных бокалов.
Звяк – и один из присутствующих сползает с кресла, потеряв сознание. Александр VI бросается на помощь, но тоже падает без чувств. Следующий – Чезаре; пытаясь удержаться на ногах, он хватается за хозяина дома и тащит его за собой на пол, сотрясаясь от неудержимой рвоты. Ясное дело – отравление.
Потерпевших отвозят обратно в Ватикан. Происшествие решают хранить в глубокой тайне, но слухи распространяются неудержимо. В ответ возникает официальная версия: приступ малярии. Однако не совсем понятно, как это он сразил всех одновременно.
Более осведомленные лица говорят о печальном недоразумении. Якобы отравить собирались только хозяина дома, кардинала Кастеллези, но яд для верности насыпали в несколько бокалов, а они по оплошности попали не в те руки. Коллизия, хорошо знакомая нам по сюжетам столь популярной в те времена комедии дель арте, только в ролях Панталоне и Скарамуччи – понтифик и его любимый сын.
Гротескный фарс продолжается. Объявлено, что здоровье Александра VI идет на поправку, а Чезаре безнадежен. И что же? Вечером 18 августа 1503 года, через тринадцать дней после винного происшествия, папа в тяжелой агонии испускает дух в покоях на первом этаже дворца. Сын, напротив, обретает силы, спускается из своей спальни, расположенной на втором, и, обняв бездыханное тело, разражается горькими рыданиями, но вскоре успокаивается и кричит верным челядинцам: «Быстро! Выносите золото, серебро, драгоценности! Их тут на триста тысяч дукатов по меньшей мере!»
Сказано вовремя: как и полагается в балаганном представлении, прислуга уже начала растаскивать всё, что плохо лежит.
Ночью никто не дежурит у изголовья усопшего. Утром тело укладывают в гроб, облачив в шитые золотом одежды и тяжелую мантию. Домовину воздвигают на катафалк.
Но покойный опять остается один: приставленный к траурной колеснице караул разбредается по папским покоям, подбирая то, что не успели утащить другие.
Тем временем лицо понтифика пошло темными пятнами, из раскрытого рта показался черный язык, тело стало пухнуть – да так, что стало ясно: гроб будет не закрыть. Тогда с трупа сняли массивную мантию, а поскольку этого оказалось недостаточно, надавили как следует – и кончено дело[34].
Три римских встречи
Мы, конечно, не забыли, что по условиям брачного контракта с феррарским герцогом Лукреция лишилась возможности общаться и даже видеться с малолетним сыном от предыдущего брака. Все эти годы она честно соблюдала жестокий пункт договора, но не переставала помнить о ребенке и корить себя за то, что оказалась столь дурной матерью. Теперь же, отправляясь в Ватикан на похороны, Лукреция, несмотря на взятое когда-то обязательство, твердо решила первым делом встретиться с маленьким Родриго.
Она гнала коня, почти не делая остановок. Приехав в Рим, узнала, что ребенок в сопровождении няньки отправился на поля, окружающие Колизей. Лукреция немедленно устремилась туда и увидела аккуратного мальчика, неспешно рысящего на пони по зеленой траве.
Подъехала, спешилась:
– Привет, малыш, ты меня узнаешь?
– Нет, синьора. Ассунта говорит, что я не должен разговаривать с незнакомыми людьми.
– Что ты, солнышко, я не чужая, я твоя мама!
– А мне говорили, она умерла.
– Умерла?! О боже, что я натворила! Не хочешь ли ты все-таки меня обнять?
– Совсем не хочу, синьора. Наверное, вы приняли меня за какого-то другого мальчика. Вон идет Ассунта, мне надо к ней.
Родриго пришпоривает своего пони и уезжает.
Лукреция, глотая слезы, едет прощаться с отцом.
Первым, кто встретился ей в Ватикане, был брат Чезаре, спускавшийся по дворцовой лестнице.
Он преградил сестре дорогу:
– Не стоит тебе туда ходить. Смерть так исказила облик отца! Лучше, если в твоей памяти сохранится прежнее лицо. И вообще, уезжала бы отсюда. В городе неспокойно: о нас, Борджиа, черт-те что болтают.