Чезаре разворачивается и исчезает из вида.
В полном одиночестве бродит Лукреция по залам Ватикана, едва понимая, где находится. Перед глазами неотступно стоят ее отец и сын – два любимых человека, навсегда потерянных. Наконец она садится на скамью у одного из входов во дворец и безнадежно вздыхает. Вдруг кто-то берет ее за руку. Она в испуге вглядывается и, узнав свекра, Эрколе д’Эсте, молча бросается ему на грудь. Плачет навзрыд. Потом, вытирая слезы, произносит:
– Благодарю, благодарю вас, синьор.
– О! – улыбается герцог. – За что же?
– Вы единственный из сильных мира сего, кто приехал сюда в эти скорбные для меня дни.
– Как же могло быть иначе? Ведь я люблю вас.
– Вы для меня как отец. Даже больше – к своему я давно, если правду сказать, не испытывала доверия, а вам доверяю целиком и полностью. Кажется, кроме вас у меня никого больше и нет.
– Я тоже хорошо знаю, что такое одиночество.
– Мы оба от него страдаем. Конечно, у меня есть муж, ваш сын, но в последнее время он стал часто и надолго уезжать. Уедет и не пишет.
– Честное слово, я и сам не пойму, чего ему не хватает в Ферраре? Всем кругом говорит, будто я отправляю его в чужие края изучать военное дело, но это вовсе не так.
– Хотите знать, что я думаю?
– Что?
– Ему у нас скучно.
– С чего бы это? В Ферраре расцветают искусство и наука, возводятся великолепные дворцы, звучит музыка…
– А он тянется к иному. Альфонсо чужд красоте и считает ее бессмысленной; люди высоких знаний для него всего лишь докучливые всезнайки, а величайшие умы – не больше, чем умники.
– Увы, сказано справедливо. Он предпочитает мортиры и кулеврины.
– Кулеврины?
– Да, а еще бомбарды. Это пушки. Он даже принимает участие в их литье. Фанатик!
– Что-то такое Альфонсо мне рассказывал, но я, признаюсь, слушала вполуха, слишком уж от этого далека.
– Я все думаю: когда умру, герцогом Феррары станет он. Как мой сын будет управлять городом? Может быть, проведет каналы, построит новые мосты, учредит больницы во благо своих подданных? Нет же, он увлечен только военным делом, иначе говоря – делом разрушения! Однажды я его спросил: «Какой древнегреческий полис взял бы ты за образец – Афины или Спарту?» А он: «Разумеется, Спарту!» – «Спарту? А хотел бы ты взглянуть на нее?» – «Да!» – «Пустое: от нее не осталось ни камня, и никто не знает, где она была!»
– И что же он вам ответил?
– Немного помолчал, а потом буркнул: «Живи, пока живешь. А когда придет пора, лучше умереть от клинка, чем от скуки», – и дверью хлоп!
– Ответ, достойный моего братца.
Эрколе д’Эсте, вздохнув, меняет тему:
– Я слышал о ваших литературных вечерах, о встречах с поэтами…
Лукреция смотрит тревожно и обеспокоено.
Герцог замечает это и взмахивает руками:
– Нет-нет, я ни в коем случае не против. Я понимаю, молодой женщине, воспитанной и образованной так, как вы, с детства знающей греческий и латынь, прочитавшей сонм книг и видевшей множество живописных полотен, необходимо общество людей, понимающих толк в гармонии и красоте.
– Спасибо, дорогой герцог. Мне как воздух нужны беседы о прекрасном, мудром, высоком. Я долгое время провела среди людей церкви: епископов, кардиналов, да что там говорить, рядом с самим папой, – но должна сказать, что молитва не приносит мне умиротворения и не спасает от отчаяния. Зато любая новая идея, каждая свежая мысль или удачная поэтическая строка удивительным образом избавляют от того, что на нашем наречии звучит как sciacron – боль без надежды.
Папа Юлий II
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Живи, пока живешь
Мы знаем, что Чезаре победил болезнь – чем бы она ни была вызвана, малярийными комарами или подсыпанным ядом. Но это был последний подарок, отпущенный ему судьбой. Она, хоть и слепа, нередко так делает: позволяет как бы в насмешку напоследок одержать победу тому, кто окончательно и бесповоротно обречен на поражение.
Примерно через месяц после смерти Александра VI был избран новый папа, Пий III, раньше звавшийся Франческо Тодескини Пикколомини. Он подтвердил все привилегии и преференции Чезаре, включая звание гонфалоньера церкви, но, к великому сожалению Борджиа, скончался от трофической язвы через двадцать шесть дней после интронизации, успев напоследок отдать распоряжение художнику Пинтуриккьо расписать библиотеку Пикколомини в Сиенском соборе.
Последовавший очередной конклав возвел на святой престол кардинала Джулиано делла Ровере, принявшего имя Юлия II, – и ничего хуже для Чезаре быть не могло. Заклятый враг семейства, многие годы безуспешно боровшийся с Александром VI за власть, немедленно по избранию все преференции и привилегии бывшего гонфалоньера отменил. Чезаре оказался в положении игрока в томболу, которому выпало неподходящее число: раз – и остался без штанов. Ну, не совсем. Отдав новому понтифику несколько замков в Романье, Чезаре добился компромисса и сохранил часть своих приобретений. Однако дальше события стали развиваться стремительно – и не в его пользу.
Лишенный мощного тылового прикрытия, которым всегда был отец – папа, он оказался лицом к лицу со множеством опасностей. Они грозили как лично ему, так и остаткам владений. Юлий II поначалу действовал средствами агрессивной дипломатии, но после того как немногочисленные оставшиеся верными Чезаре сторонники повесили папского посланника, присланного для подписания ими капитуляции, перешел к тактике прямого устранения противника. Пообещав честно поделить между победителями отвоеванные земли, понтифик заручился помощью Венеции, жаждавшей территориального роста, и пошел в атаку. Чезаре, не желая сдаваться, заключает союз с испанцами, потом с французами, а тем временем в Центральной Италии ширятся волнения: Борджиа, руки прочь от Романьи!
Лукреция (кто бы мог себе такое представить!) неожиданно исполнилась желания помочь брату, хотя впору было бы подумать о себе самой: как-то незаметно очарованность феррарцев будущей герцогиней сошла на нет, литературные вечера остались в прошлом, всеобщие восторги иссякли, муж вечно был в разъездах – в общем, положение несколько пошатнулось. Даже с Пьетро Бембо она давно не виделась…
И вот однажды вечером он тайком пришел во дворец Лукреции. Она одна в мрачноватой комнате с плотно зашторенными окнами, погруженная в глубокую задумчивость, ничего не видит и не слышит. Пьетро, не в силах в горечи вымолвить ни слова, тихонько прикрывает дверь, разворачивается и удаляется восвояси, но, спускаясь по лестнице, бьет себя кулаком по лбу и шепчет: «Что же ты делаешь, боже мой! Ей худо, ей нужна поддержка, а ты, унюхав запах невзгоды, уносишься прочь, как последний трус!»
Он бежит вверх по ступенькам, снова распахивает дверь сумрачной комнаты и громко зовет:
– Лукреция!
Она, словно очнувшись, бросается ему на грудь:
– А я боялась, что больше тебя не увижу…
– Правду говоря, я уже был здесь пару минут назад, но не знал, что сказать.
– Мне не слова твои нужны, а ты.
– Хотелось бы, чтобы мое присутствие избавило тебя от печали.
– Давай еще раз обнимемся. Кроме тебя у меня никого не осталось.
– Да ну их всех. Главное, что осталась ты – осталась такой же смелой и решительной, как и раньше. Всё кругом рушится, а ты умудряешься думать о других!
– Что именно ты имеешь в виду?
Бембо улыбается:
– Не волнуйся, я тебя не предам.
– Ты хочешь сказать, что все знаешь?
– Да, и, узнав, стал восхищаться тобой еще сильнее, чем прежде. Подумать только: брат отравил твое существование, убил человека, которого ты любила, а Лукреция, едва Чезаре попал в опасность, собирает и оплачивает из своего кармана военный отряд для его спасения!
– Умоляю, – шепчет она, – говори тише! Если об этом узнают, я погибла!
Он тоже переходит на шепот:
– Ты великолепна, и поступки твои прекрасны.
– Но кто тебе сказал?
– Не догадываешься?
– Нет, всех посвященных я просила хранить наши планы в строжайшем секрете.
– Шила в мешке не утаишь. Проговорился начальник той школы, где мы однажды с тобой встречались. Помнишь, в которой деревянные лошади и, как ты смеялась, корзинки. Я его спрашиваю при разговоре: «Как думаете, что теперь будет с Чезаре Борджиа?» А он отвечает, эдак хитро улыбаясь: «Этим вопросом уже занимается мадонна Лукреция». Ну а дальше пошло-поехало.
– Болтун, – отзывается она, – но очень мне помогает. Именно он договорился насчет наемников. Однако, кажется, их маловато: тысяча пехотинцев и пятьсот лучников, а кавалерии совсем нет…
– Кавалерия! – в восторге повторяет Бембо. – Ты только послушай себя! Настоящий кондотьер, бесподобный мой полководец! – он поднимает ее в воздух и целует.
Переведя дыхание, Лукреция лукаво спрашивает:
– Но если я и впрямь бесподобна, почему ты с недавнего времени так редко встречаешься со мной?
– Прости, ты права, но частые свидания могут бросить на тебя тень. К тому же по отцовским делам мне часто приходится ездить в Венецию. А еще…
– Ладно, – перебивает она, – все это неважно. Давай наслаждаться теми краткими мгновениями, которые у нас есть. В конце концов, прав мой муж, хоть он и мужлан: живи, пока живешь!
На войне как на войне
Война разгорается во всю мощь. Немногочисленные приверженцы Чезаре Борджиа защищают всё уменьшающиеся в числе зáмки, осаждаемые войсками Юлия II и союзной венецианской армией – между прочим, одной из самых грозных на полуострове. Однако первоначальные надежды на быструю победу столь же быстро тают: вступивший в сражения отряд наемников, оплаченный Лукрецией, бьется под предводительством Педро Рамиреса на удивление горячо и умело. Заранее никто и гроша ломаного не поставил бы на эту наспех сколоченную ватагу, и надо же…
Посланник понтифика при дворе Феррары просит герцога ответить на запрос Ватикана: возможно ли, чтобы Эрколе д’Эсте ссужал деньгами воинское формирование, идущее против святого отца, отстаивающего вместе с верными союзниками законные права церкви на земли Романьи?