«Совершенно невозможно! – гласит ответ. – Я ни копейки не давал. Моя неблагоразумная невестка, которую я никак не могу контролировать, имеет достаточно денег и самостоятельности, чтобы по-своему выражать родственные чувства и удовлетворять прочие свои причуды».
Раздосадованный святой отец окончательно теряет терпение. 20 декабря Чезаре арестовывают и – то ли по иронии судьбы, то ли с намеренной издевкой – заключают под стражу в башню замка, того самого, в котором когда-то не без содействия новоявленного узника удавили второго мужа Лукреции.
Чезаре мерит шагами маленькую каморку, ставшую его жилищем после стольких больших сражений.
– Синьор, – окликает арестанта топчущийся у двери стражник, – к вам пришли!
Замóк, уныло скрипя, открывается, и заходит нежданный посетитель:
– Бог в помощь. Сожалею, что вижу вас при столь плачевных обстоятельствах.
– Ба, да никак передо мной Пьетро Бембо, поэтический дружок моей сестренки?
– У вас отличная зрительная память.
– И как же удалось получить разрешение на этот на визит?
– Видите ли, личный секретарь понтифика, кое-чем обязанный моему отцу, не отказался оказать определенное содействие.
– Славно. Так с чем вы, Пьетро? С приветом от Лукреции?
– Нет, она не знает, что я здесь. Но недавно я встречался с ней и надеюсь, увидевшись вскоре вновь, сообщить мадонне сведения о вас. Может быть, даже новость о том, что вот-вот вы станете свободны.
– С чего бы это вдруг?
– Я уже говорил, что имею в высших кругах Ватикана некоторые связи. По моим сведениям, переговоры об освобождении представляются вполне возможными – в обмен на добровольную сдачу оставшихся у вас владений.
– Черта с два отдам! Они моя последняя карта!
– Вот и разыграйте ее. Тем более что на кону ваша собственная голова. Сорвав банк и выйдя из застенка, вы сможете воспользоваться ею с куда большей для себя пользой.
– Но вы-то о чем печетесь? Насколько я знаю, ваши с сестрой… как бы половчей выразиться… ваши с Лукрецией сентиментальные отношения пошли, так сказать, на спад, верно?
– Тем не менее она мне до сих пор небезразлична. Необыкновенная женщина. Сформированный ею и посланный вам на подмогу отряд действует весьма эффективно.
– Знаю: тысяча пехотинцев и пятьсот лучников, тьфу!
– Немного, конечно, но пока вы томились в заключении, они отстояли Чезену и Имолу, разбив там и венецианские войска, и папские.
– Ну сестричка дает!
– Да. Но не только и не столько это делает ей честь. Редко в наши дни встретишь человека, ставящего интересы другого выше собственных выгод. Хотелось бы ее хоть чем-то порадовать. Положим, вы освободитесь – и что станете делать дальше?
– Перво-наперво уеду из Рима, нужен мне этот Юлий, чтоб он подавился моими землями! Отправлюсь в Неаполь.
– Почему же туда?
– Там испанцы, верные мне люди. Начну с ними все с начала.
– Значит, я вас убедил?
– Убедили, Бембо, черт возьми!
– Вот и хорошо. Но будьте начеку. Как говорят в долине По, «договор с папой подписан задней лапой».
Дальше все идет как по маслу. Чезаре отказывается от своих владений, ему благородно возвращают свободу, он спешит в Неаполь… Оказалось, что в капкан – Бембо не зря предостерегал: верные испанцы вовсе не жаждали ссоры с понтификом. Из Рима дернули за веревочку, ловушка захлопнулась, и Борджиа, закованного в цепи, отправили в Арагон, где любви к нему, мягко говоря, не испытывали.
Но все это случится немного позже. Пока же Лукреция тоскует в Ферраре. Жизнь ее безрадостна: муж в отъезде, Бембо неизвестно где, герцог Эрколе возлежит на одре болезни. Однажды под дверь подкидывают письмо, адресованное F. F.: приглашение на тайную встречу. Нынче вечером, у городской стены.
В назначенный час она на месте. Волнуется. В темноте приближается фигура, укутанная плащом.
– Пьетро! – шепчет она. И они заключают друг друга в объятия.
– Прости, что я вытащил тебя сюда из дворца, но здесь безопасней.
– Как же я по тебе скучала, дорогой!
– У нас мало времени, – решительно прерывает он излияния, – есть новость.
– Новость? – пугается Лукреция.
– Хорошая, – поспешно успокаивает Бембо.
– Тогда говори скорее!
– Твоего брата освободили. В обмен на земли, но не суть важно. Главное, что понтифик выпустил его из когтей.
Лукреция бросается ему на шею и покрывает лицо поцелуями:
– Я так рада! Ведь это ты посодействовал?
– Отчасти. Я сделал это только ради тебя.
– Вот спасибо так спасибо! Но куда теперь направляется Чезаре?
– В Неаполь, и я очень обеспокоен.
– Почему? Надеюсь, папа дал твердые гарантии?
– За этим дело не стало. Но никто лучше тебя не знает, чего стоят обещания Ватикана. У нас в Венеции есть поговорка: «Честное слово на честном слове держится». Прибавь к этому, что Юлий II впадает в ярость при одном упоминании фамилии Борджиа. Еще неизвестно, как повернется ситуация. Пойдем-ка на всякий случай отсюда, неподалеку в стене есть глубокая ниша, там и поговорим.
Они перебираются в более укромное место, устраиваются на каменной скамье, и Бембо, приобняв Лукрецию за плечи, говорит:
– Мое сердце вот-вот разорвется, но, увы, мне кажется, что нам придется расстаться.
– Почему, почему?
– Сейчас объясню. Ты сама научила меня – не словами, а поступками – думать о судьбе дорогих людей прежде, чем о собственной. Никого дороже тебя у меня нет и не будет. Но если наши отношения продолжатся, они неминуемо будут грозить тебе множеством опасностей. Подумай сама: твой свекор сильно болен, потом герцогом Феррары станет Альфонсо, ты – герцогиней. Что сможет принести Лукреции д’Эсте присутствие Пьетро Бембо? Только несчастье. Наши дороги расходятся, но помни: я всегда тебя любил, и чувство это бесконечно.
Через несколько дней одиночество Лукреции, ставшее еще более горьким, чем раньше, скрасил приезд родственницы, которую она не видела со дня свадьбы. Маркиза Мантуанская Изабелла была дочерью герцога Эрколе, сестрой Альфонсо, Лукреции, следовательно, приходилась золовкой.
Неприязнь между женщинами порой порождает собственную противоположность
Маркиза Мантуи приехала, чтобы повидаться с занедужившим отцом. Встретившись наедине, без свиты, молодые женщины не то чтобы обнялись, но сделали символическое движение друг к другу и коснулись щеками, изображая поцелуй. Взаимная пантомима развеселила обеих.
– Слава богу, дорогая Лукреция, – издала смешок Изабелла, – что ты не слышала моего брюзжания на вашей с Альфонсо свадьбе.
– К сожалению, слышала. Но не ты одна демонстрировала тогда недовольство.
– О да, многим казалось, будто ты втираешься в достопочтенную семью, надеясь подправить свою изрядно подмоченную репутацию. А я к тому же думала: «Эта хитрая курица мечтает прибрать к рукам дом, в котором мы выросли, дом моей покойной матери».
– Не только думала, но и говорила.
– Спора нет, было такое дело.
– И что же заставило тебя изменить взгляд на вещи?
– Многое. Но главное – твое отношение к старому герцогу. Ты искренне желаешь ему добра, это видно, тут нет ничего показного.
– Иначе и быть не может. Он тоже делает для меня много доброго.
– Ах, мой отец Эрколе, как он стал слаб – а ведь еще недавно во всем оправдывал имя, данное ему при рождении[35]! Хорошо, что сейчас с ним те, кто его любит. Жаль только, нет здесь наших мужей – ни моего Франческо, ни твоего Альфонсо.
– Жаль, конечно. Хотя мой недавно страшно меня обидел. Чего только ни наговорил! Вспомнил чудовищные сплетни, казалось бы прочно забытые, довел до полного отчаяния и отправился в очередную поездку. Герцог стал меня успокаивать: мол, у Альфонсо такой уж характер, надо набраться терпения, и все пройдет. Так ведь не прошло же: вернувшись в Феррару, твой брат ни словечка мне не сказал, и снова прочь.
Изабелла д’Эсте
– Приехал-уехал… Как это на них похоже! И как нас обеих, Лукреция, угораздило выйти замуж за вояк? Альфонсо хоть на виоле умеет играть.
– Между прочим, мог бы стать прекрасным музыкантом.
– Мог бы – но для него слаще звуки пушечной пальбы. Франческо такой же.
– Две страсти: кровавые битвы и охота, – добавляет Лукреция.
– Точно. Когда они не убивают людей, то отыгрываются на животных.
– Увы! Нам чужды интересы мужей, им – наши. Печально это, Изабелла!
– Что и говорить. Вот послушай, как я пыталась приохотить Франческо к живописи и отохотить от войны. Когда он возвратился с победой после очередного смертоубийства, я предложила позвать Андреа Мантенья, одного из самых известных художников Мантуи, и заказать ему полотно под названием «Триумф Цезаря». Франеческо сразу понял, кто тут Цезарь, и с удовольствием согласился. Я же попросила Андреа изобразить истинный итог военного успеха: горы трупов, грабеж, сцены насилия среди дымящихся развалин. Матенья принес эскизы, Франческо мельком глянул, увидел триумфатора, на остальное не обратил внимания, одобрил в общем и целом и отправился на охоту. И главное, вот уже два года не платит художнику ни гроша, а ведь тот продолжает работу над «Триумфом».
– Да уж, – соглашается Лукреция, – все прекрасное проходит по самому краю их сознания.
– А когда, – продолжает Изабелла, – они все-таки проявляют видимый интерес к высокому, то лишь для того, чтобы казаться истинными аристократами: мы, дескать, люди культурные и одухотворенные!
– И все-таки мы их любим, хоть и презираем слегка.
– Вечная история. Про это еще Еврипид писал в одной своей трагедии, помнишь? Ипполит думает лишь об охоте, а Федра все равно в него влюбляется.
– Ты думаешь, Еврипид писал именно про это? – удивленно спрашивает Лукреция.
– Во всяком случае, и про это тоже. И чем все кончается?
– Чем же, по-твоему?
– Поняв, что ее чувство безответно, Федра кончает собой.
– Неужели и к тебе, – немного помолчав, спрашивает Лукреция, – являются порой мысли о самоубийстве?