8 августа Альфонсо, прервав очередную поездку, срочно вернулся в Феррару: надо было попрощаться с умирающим отцом, а также проследить за тем, чтобы младшие братья не попытались отстранить от власти старшего, его.
Он и Изабелла столкнулись в широком коридоре у чуть приоткрытой двери герцогской спальни.
Брат с сестрой наскоро обнимаются, и она говорит:
– Слава богу, что ты вернулся!
– Как он? – спрашивает Альфонсо.
– Жар, лихорадка, слабость. Тяжко видеть его в таком состоянии, – вздыхает Изабелла.
– Кто с ним?
– То я, то Лукреция. Сейчас – она, только что меня сменила.
– Спасибо, что ты приехала из Мантуи, бросив детей и мужа.
– О чем говорить, это ж мой отец. Кроме того, разлука с Франческо не слишком меня печалит.
– Я не совсем понимаю…
– Неподходящее время для обсуждения такой темы, но, раз уж к слову пришлось, не скрою, что у нас вы семье не всё в порядке. Маркиз стал холоден, раздражителен и непрестанно выражает недовольство.
– Не бери в голову, – отмахивается Альфонсо, – ты лучше меня знаешь, в чем дело.
– Так в чем же?
– Опять втюрился в какую-нибудь деревенскую красотку. В первый раз, что ли? Никогда мне твой муженек особенно не нравился, но в конце концов, у каждого есть право на невинное увлечение.
Изабелла пристально смотрит на брата и веско произносит:
– Мне кажется, деревенские ему наскучили.
– Что ты хочешь сказать?
– Лучше промолчу.
Альфонсо берет ее за руку:
– Изабелла, с каких это пор у нас появились тайны друг от друга?
– Давай сменим тему. Сейчас нужно думать только об отце.
Но Альфонсо заинтригован:
– Нет уж, раз завела разговор, изволь довести его до конца. Самой же станет легче.
Изабелла мнется:
– Не знаю, стоит ли… Ты уже виделся с женой?
– Нет. Она ведь у герцога, ты сама давеча сказала.
– Да, конечно… Не знаю, как лучше выразиться… Франческо…
– Что Франческо? – Альфонсо настораживается всё сильнее.
– Успокойся, но лучше постараться, чтобы они с твоей супругой виделись пореже.
Брат стискивает ладонь сестры и кричит, смертельно побледнев:
– Немедленно выкладывай, что учудил этот потаскун!
– Прошу тебя, Альфонсо, прошу тебя, мне больно! Ты растревожишь воплями отца. К тому же там Лукреция.
Он отпускает руку Изабеллы и ледяным тоном требует:
– Расскажи, что случилось.
– Думаю, пока ничего. Успокойся, сядь.
Альфонсо садится на канапе и уже спокойнее говорит:
– Значит, здесь замешана моя жена…
– Я тебе просто советую присматривать за ней. Не уезжай так часто. Перелетная птица может, возвратившись, оказаться однажды у разоренного гнезда.
– И тогда разорителям мало не покажется, – сквозь зубы цедит Альфонсо.
Дверь спальни умирающего герцога распахивается. Изабелла испуганно хватает брата руку.
В коридоре появляется Лукреция, подходит к сидящему мужу и, склонившись, целует в макушку:
– Как хорошо, что ты вернулся!
– Кажется, весьма своевременно, – отвечает супруг.
Лукреция смотрит на него пристально, целует еще раз и произносит:
– Иди к отцу, но только не буди его – он лишь недавно уснул, ему нужно отдохнуть. Я буду ждать тебя в саду.
Альфонсо молча скрывается в спальне герцога и плотно закрывает за собой дверь.
– Можно, я пойду с тобой? – спрашивает Изабелла Лукрецию.
– Конечно! Нам обеим не повредит свежий воздух.
Они спускаются по лестнице. Изабелла опирается на плечо Лукреции и жалуется:
– Я стала такая толстая! Извини, из-за набранного веса мне теперь часто нужна подпорка.
– Не позволяй себе расклеиваться, дорогая. Побольше гуляй, займись верховой ездой…
– На ком, на слоне? С таким задом только на нем и кататься.
Обе хохочут.
Потом Лукреция говорит:
– Любопытно, какими были вы с Альфонсо в детские годы? О чем тогда болтали сестра и брат? Нынешние-то ваши разговоры я, признáюсь, прекрасно слышала из спальни.
Изабелла страшно смущена:
– Лукреция, клянусь, сказанное говорилось лишь для твоего же блага. Ты даже не представляешь, что может произойти…
– Ошибаешься – представляю, потому что кое-что уже произошло.
Изабелла в ужасе хватается за голову:
– Уже?!
– Франческо, – тон Лукреции сочувствен и печален, – поведал мне о своей болезни, об общей вашей беде.
Изабелла облегченно вздыхает:
– Он не говорит об этом ни с кем и никогда. Почему же для тебя сделал исключение?
– Думаю, дело в наших общих юридических занятиях. Они породили атмосферу особой доверительности – даже в вопросах крайне щекотливых. Как этот, например. Он сделал признание, и я словно провалилась в бездонную бездну, прóпасть отчаяния и жалости.
– Это ты, а мне-то, матери его детей, каково было узнать? Но ни капли жалости я тогда не ощутила, только ненависть и презрение.
– Понимаю, что ты пережила.
– Нет! И половины не понимаешь! – Изабелла скинула с плеч широкий плащ. – Посмотри на меня, взгляни, до чего я дошла! От горя и безысходности меня раздуло, как парус ветром. Я стала как мячик. Набрала сорок килограммов! В зáмке мне пришлось перебраться на первый этаж, потому что я больше не могу подниматься по лестнице, и теперь мои окна выходят на конюшню!
Здесь необходимо объясниться. Читая и перечитывая многочисленные исторические источники, повествующие о любовной связи Лукреции и Франческо, иногда отдающие эротическим, а порой и порнографическим душком, мы обнаружили одну важную деталь. Вернее сказать, обратили внимание на отсутствие одной очень важной детали: авторы старательно обходят тот факт, что Гонзага был сифилитиком, а он им был. Как же так? Ведь и в те давние времена, когда сифилис еще называли люэсом, уже прекрасно знали, что эта болезнь почти неизбежно передается партнеру по сексуальным утехам и далее – рождающимся детям. Как же Лукреция, будь она любовницей Франческо, смогла бы впоследствии произвести на свет пятерых совершенно здоровых детей? Выходит, ее оболгали. Фигура умолчания прикрывает ложь, а против нее существует единственное средство – рассказать правду. Что мы и делаем.
Уходит ли мудрость вместе с мудрым человеком, уходящим навсегда?
С глубокой скорбью жители Феррары ожидали смерти своего герцога. Состояние семидесятичетырехлетнего Эрколе дʼЭсте с каждым днем становилось хуже и хуже. Лихорадка и жар, туманящие мозг, отступали все реже.
Альфонсо идет по коридору.
Навстречу бежит Лукреция:
– Быстрее! Твой отец зовет нас к себе!
Они спешат к спальне герцога. Увидев их, Эрколе слабо улыбается и делает знак подойти. Альфонсо садится на край кровати и молча берет его за руку.
– Сынок, – с трудом произносит старик дрожащим голосом, – ты вот-вот потеряешь отца. Но не печалься слишком горько: с тобой остаются драгоценные дары, врученные божественным провидением. Их у тебя немало, может быть, больше, чем у кого другого. Сумей разглядеть их и разумно использовать. Важно не упустить лучшего в жизни, а это – красота. Ты к ней почти безразличен, разве что гармония музыки трогает твою душу – и то лишь изредка. Ты можешь извлекать дивные звуки из своей виолы, но нечасто делаешь это. Столь же мало ценишь ты другой подарок судьбы – красоту Лукреции. Я говорю не о внешней привлекательности ее волос, лица, тела, а о внутренней сущности, излучающей невидимый свет. Доброта, отзывчивость, искренность – всё это дорогого стоит и не каждому дано. – Герцог замолчал, переводя дыхание, и продолжил: – А теперь, дорогая невестка, несколько слов тебе. Близок час, когда ты станешь подмогой моему сыну в управлении герцогством. Он похож на каштан, так густо увитый плющом, что не видно ни ствола, ни ветвей. Можно подумать, что дерево засохло и годно лишь на растопку, но это не так. Приглядись – и увидишь: этот каштан способен и цвести, и плодоносить.
Лукреция и Альфонсо глядели, едва сдерживая слезы, то на герцога, то друг на друга.
Эрколе дʼЭсте умолк на несколько минут, а потом, выйдя из недолгого забытья, проговорил:
– Возьмитесь за руки. Обещайте мне любить друг друга, – и немного спустя добавил: – Заботьтесь о моем городе.
Альфонсо разразился слезами. Лукреция коснулась губами его щеки.
Наследник отер глаза:
– Отец, твои слова навсегда останутся в моем сердце. Клянусь: я сделаю все для благополучия семьи и герцогства, – и внезапно выбежал из комнаты.
Лукреция склонилась к герцогу и прошептала:
– Отец, можете не беспокоиться: он будет со мной счастлив.
– Спасибо, дочь моя! Ты была одной из самых больших радостей в моей жизни.
Дверь широко распахнулась. В спальню вошло несколько певцов дворцовой капеллы, а следом за ними – Альфонсо с виолой в руках. Он взмахнул смычком, и полилась музыка.
Певцы окружили кровать герцога, зазвучали слова песни: «Ohi, ma quand che moriro vojo veder tuta intorno zente che bala, che dise cantando vaje tranquil. Nessun planze per ti con la tristissima, tu te ghe lassi dolze giojanza e cari recordi del too campar. No se desmentega chil’ha vissu de gioztizia de viver feliz…»[37]
Альфонсо, время от времени переставая играть на виоле, подпевает. Но вот песня закончилась. Эрколе с трудом приподнялся в постели и широко развел руки. Сын бросился в его объятия.
Когда Альфонсо отошел от кровати, Лукреция легко поцеловала мужа и тихонько промолвила:
– Я и представить себе не могла, сколько таится в тебе поэзии. Пусть наша свадьба уже далеко позади, за эту музыку, подаренную тобой отцу и мне, я подарю тебе ночь любви – горячую, как первая.
Спустя несколько дней, 25 января 1505 года, герцог дʼЭсте скончался на руках сына и невестки.
Хотя по старинному обычаю на так называемый прощальный ужин после похорон собираются все родственники покойного, Лукреция и Франческо оказались в столовой на втором этаже Алмазного дворца вдвоем: Изабелла не пожелала подниматься по лестнице, Альфонсо не захотел оставлять сестру в одиночестве.