– Я, знаешь ли, буду в папской армии.
– В папской? Ты же терпеть понтифика не мог!
– А теперь не буду терпеть венецианцев. Мы создали лигу, и скоро Венеция как таковая перестанет существовать.
– Странно мне это. Юлий II спит и видит, как бы захватить земли этой республики, но тебе-то что за дело? Он и Мантую мечтает заполучить, и Феррару.
– Моя дорогая, ты ничего не понимаешь! Политика похожа на бальный танец.
– В каком смысле?
– В таком, что кружение идет безостановочно. Дамы меняют кавалеров, кавалеры меняют дам, каждый и каждая танцуют так, как удобнее и выгоднее в данный момент. Мир неизбежно приводит к войне, война ведется во имя мира – на том и стоит этот мир, уж прости за нечаянный каламбур. Во всяком случае, так думаем мы – участники Камбрейской лиги.
Раздают мясо, доставайте мясорубки
Но кто же эти участники? Вот они: Людовик XII, король Франции, Максимилиан I Габсбург, император Священной Римской империи, Фердинанд II Арагонский, король Неаполя и Сицилии, Карл III, герцог Савойский… Короче говоря, почти вся монархическая Европа, включая Альфонсо I д’Эсте и Франческо II Гонзага. Цель членов лиги – поделить между собой огромные владения Светлейшей Республики Венеция. Каждому будет причитаться свой кусок пирога. Впрочем, Феррара и Мантуя новых земель не получат – зато сохранят свои.
Одним словом, бойня началась. Вскоре армия венецианских наемников потерпела серьезное поражение в битве неподалеку от деревни Аньяделло. Об истинных причинах подобных кровопролитий прекрасно рассказал чуть позже драматург Анджело Беолько[38] устами солдата-крестьянина, героя комедии «Речь Рудзанте, вернувшегося с войны». Мы же, как всегда, будем пользоваться в своем рассказе строго документированными историческими фактами.
Рудзанте
Итак, что побудило союзников, иначе говоря Камбрейскую лигу, с таким единодушием и воодушевлением напасть на Светлейшую Республику? Жажда наживы. Венеция была богата, могущественна, обширна, густонаселенна, она процветала, ее банки и торговые компании распространились повсюду…
Грех не поживиться!
Время больших перемен
Пока лига делила шкуру Светлейшей Республики, в Ферраре возникла профессиональная актерская труппа – одна из первых в Европе. Создал ее придворный комедиограф, отвечавший за организацию различных дворцовых празднеств, Лудовико Ариосто. Он же сочинил и поставил пантомиму, высмеивающую сложившуюся политическую ситуацию – нелепую до абсурда и до абсурда же пугающую.
В прологе на сцену выходили шуты и начинали сражение, буквально кромсая побежденных на куски. Ну не совсем буквально: руки-ноги отрывали и отсекали куклам, искусно подменяя ими незаметно исчезающих за занавесом живых актеров.
Затем в зловеще-комическом танце появлялись дзанни[39] с тачками и тележками – мусорщики, вилами собирающие кукольные останки и увозящие их со сцены, а на освободившееся пространство актеры в одежде прелатов выкатывали трон, на котором сидела Жанна д’Арк, олицетворяющая, разумеется, Францию.
Следом появлялся император Максимилиан, в руках у него глобус – соответствующим образом разрисованный воздушный шар. Владыка Священной Римской империи небрежно отшвыривал изображение Земли, и тут же из-за кулис ему кидали другое, уже большего размера.
Воздушные шары-глобусы летят со всех сторон. Ими ловко жонглирует невесть откуда взявшийся король Испании. На подмостки выбегает Хуана Безумная[40] с трезубцем в руках и, весело приплясывая, протыкает шар за шаром; они сдуваются, громко бумкая.
Из зала на сцену поднимается некто в папском одеянии и маске, гротескно напоминающей лицо Юлия II. Кардиналы помогают ему взобраться на деревянный куб. Понтифик распахивает мантию, под ней оказывается кольчуга, на бедре – меч. Вынув его из ножен, папа начинает благословлять оружием своих прелатов, но, распалившись, сносит окружающим головы, одному за другим. Обезглавленные, они, покачиваясь, скрываются за кулисами. Не станем хвастаться, будто нам известен секрет этой бутафории.
В центре следующего эпизода – снова Жанна д’Арк, Франция. Дзанни подносят ей несколько пергаментных свитков (пергамент, как мы понимаем, не настоящий). Свитки разворачивают, и оказывается, что на них символически изображены города Ломбардии: Брешиа, Бергамо, Крема, Кремона и, наконец, Милан. Святая воительница разрывает ненастоящий пергамент на кусочки и пытается проглотить их, а те, что не лезут в глотку, отплевывает. Поглощая условные территории, Жанна становится все толще – и вот доспехи на ней трескаются и распадаются. Но она продолжает пергаментную трапезу, разрастаясь на глазах. Другие «государства» в испуге разбегаются.
Вновь появляется понтифик – на этот раз из оркестровой ямы. Над головами зрителей проплывает по воздуху гондола. Ею правит венецианский дож. Пантомима сменяется диалогом.
Папа римский. Государь! Не пора ли нам заключить мир, чтобы не было хуже?
Венецианский дож. С чего бы это, святой отец? Сам начал войну, а теперь просишь о мире?
Папа римский. Погляди, как разрослась Жанна! Чего доброго, она всех нас раздавит!
Венецианский дож. Правда твоя, но Венеция – не девка гулящая. Если хочешь быть с ней вместе, изволь заключить законный брак на глазах у всех!
Эпизод «Свадебное пиршество». Дож (Светлейшая Республика), Юлий II (Папская область), Жанна д’Арк (Франция). Наполненные доверху тарелки: жареная дичь, рыба, сыры, фрукты, овощи. Участники застолья вырывают друг у друга из рук и даже изо рта лакомые куски. Дож стремительно толстеет, но понтифик – еще быстрей, да так, что лопается: мелкие ошметки летят во все стороны. И тут же откуда-то сверху спускается другой папа, тоже весьма внушительных размеров. Сцена целиком заполнена тремя неестественно огромными персонажами, которые толкаются разросшимися животами. Наконец, выбившись из сил, все падают и с громким, но при этом мелодичным храпом засыпают.
Представление представлением, но и в реальной жизни происходит такое, что сравнимо с сюжетом сценического нонсенса.
Альфонсо д’Эсте – гонфалоньер. Целиком поглощенный военными делами, он не может вникать в ежедневные проблемы Феррары и поручает управление герцогством единственному человеку, в котором полностью уверен, – собственной жене. Лукреция отныне регентша. Наступил ее звездный час.
Франческо Гонзага, претендующий на высокий пост в папской армии, претерпевает незадолго до упомянутой выше битвы при Аньяделло тяжелый приступ застарелой своей болезни: пошатывание во время ходьбы, потеря равновесия и координации движений, жар и частичный паралич – не очень-то раскомандуешься. Вскоре ситуация становится известна всем и каждому, над маркизом смеются военачальники и простые солдаты, менестрели по всей стране сочиняют язвительные песенки.
Но это еще полбеды. Обострение примерно через два месяца проходит, Франческо вновь на коне. Однажды во главе небольшого отряда он производит передислокацию, однако по причине густого тумана оказывается в расположении превосходящих сил противника и попадает в плен.
Маркиза перевозят в Венецию и заключают в тюрьму. Сначала он думает, что смертный приговор обеспечен, и болезнь на нервной почве опять обостряется, но вскоре становится ясно: родовитого узника содержат как заложника для последующего выгодного обмена. Сжав зубы, Гонзага ждет.
Тем временем Изабелла и Лукреция не бездействуют: и та и другая шлют послания правительству Светлейшей Республики с просьбой о скорейшем освобождении Франческо. Герцогиня к тому же побуждает мужа, который как-никак главнокомандующий, прозондировать почву на самом верху.
Желая поддержать Изабеллу в одинокой печали, Лукреция отправляется в Мантую. Прибыв водным путем, еще с причала она видит маркизу, стоящую у ворот замка.
Та, переваливаясь под тяжестью собственного веса, спешит, как может, навстречу герцогине и, обняв ее, одышливо произносит:
– Спасибо, что навестила. Мне так нужны друзья! Ты оказалось единственной из всех…
Завтрак подан на первом этаже замка.
– Что скажешь нового? – спрашивает Изабелла.
– Тебе не трудно как-нибудь выпроводить прислугу? – шепчет в ответ Лукреция.
– Конечно. А что случилось?
– Сначала выпроводи.
Маркиза велит оставить их наедине и повторяет:
– Что случилось?
– Новости недурные, но не для чужих ушей. Нас никто не может подслушать под дверью?
– Будь спокойна, челядь хорошо вышколена.
– Отлично. Ты знаешь, что я просила Альфонсо обратиться к понтифику?
– Конечно, и благодарна без предела. Каков же результат аудиенции, если она состоялась?
– Состоялась, и Юлий II сказал, но под величайшим секретом, что волноваться и суетиться не стоит.
– Почему же?
– Потому что в ближайшее время изменится весь политический расклад.
– Неужели?
– Подробности никому не известны, даже Альфонсо в них не посвящен. Однако в общих чертах дан намек, что Венеция больше не станет рассматриваться как основной противник.
– Как же так? Ведь столько крови пролито, и они уже вовсю делят земли Светлейшей Республики.
– Тем не менее понтифик готовится к миру с дожем.
– Голова крýгом: вчера – смертельные враги, а завтра – ничего подобного.
– Тут политика, дорогая Изабелла. Дамы меняют кавалеров, кавалеры – дам.
– И что даст это новое распределение?
– Не знаю, но нам оно только на руку. Если дож и папа договорятся, считай, что Франческо – вольная птица.
Изабелла, забыв о тягостной тучности, бросается гостье на шею:
– Ты ангел, Лукреция!
Все утряслось. Венеция и Ватикан не просто кончили дело миром, но и заключили союз. Заключили – и заключенный Гонзага, проведя год в заточении, возвращается домой, измученный, но счастливый. Поздравления, объятия и праздничное пение.