Весна и лето 1961 года были достаточно трудными для Светланы. Ей исполнилось тридцать пять лет – возраст, сложный для многих людей. Если человек к этому времени не нашел свою вторую половину, то начинает думать, что так и останется один. Ее дети, которым было уже шестнадцать и одиннадцать лет, учились в школе. Катя была пионеркой, Иосиф вступил в комсомол. Светлана так вспоминала этот год: «Я была меланхоличной, раздражительной, склонной к безнадежному пессимизму, не раз подумывала о самоубийстве, боялась темных комнат, покойников, грозы, грубых мужчин, хулиганов на улицах, пьяных… Моя собственная жизнь казалась мне мрачной, скучной и абсолютно бесперспективной». Под внешним благополучием Светлану терзало внутреннее беспокойство, и ничто не могло его заглушить.
Постепенно она сближалась с Андреем Синявским, коллегой по Горьковскому институту, и часто обращалась к нему за утешением. Он явно находил ее очень интересной собеседницей. Они сидели на лавочке недалеко от Кропоткинских ворот, когда Светлана заговорила о самоубийстве. Синявский ответил: «Самоубийца только думает, что убивает себя. Убивает тело, а душа потом мается, потому что отнять душу может только Бог». Возможно, в этот момент Светлана вспоминала и слова бабушки Ольги: «Где душа? Об этом вы узнаете, когда она заболит».
Это был очень личный разговор, который указывает на то, что таких бесед между Светланой и Андреем было много. Его грубейшей ошибкой было дать понять Светлане, что ее надежды могут сбыться. Начался роман. По словам коллеги Светланы Александра Ушакова, по институту вскоре поползли слухи. Рассказывали, что однажды Светлана пришла на ужин в квартиру писателя Андрея Меньшутина с чемоданчиком в руке и потребовала, чтобы Синявский ушел с ней. Позже жена Синявского Мария Розанова подтвердила, что такой случай имел место:
Однажды мы с Синявским обедали у его коллеги… Андрея Меньшутина, который, как и мы, жил в коммунальной квартире в нашем районе. Неожиданно в дверь позвонили три раза – пришла Светлана Аллилуева.
У Меньшутина была очень маленькая комната, мы с его женой Лидой начали суетиться, чтобы поставить для нее стул, но Светлана заявила:
– Я не буду садиться. Андрей, я пришла за тобой. Ты должен пойти со мной.
– Светлана, а как насчет меня? – спросила я.
– Маша, ты же увела Андрея у его жены, – сказала мне Аллилуева, – а теперь я уведу его у тебя.
Светлана снова стала той маленькой девочкой, которая командовала всеми в Кремле и ждала, что ее приказы будут всегда выполняться. Розанова писала, что у ее мужа «буквально отвисла челюсть». Она сказала ему с напускной скромностью:
– Андрей, а не кажется ли тебе, что, изучая историю СССР, ты зашел слишком далеко?
«Конечно, я спросила его об отношениях с ней, как ни в чем не бывало.
Да, он переспал с ней один раз, ну и что?»
Розановой было очень легко во всем обвинять Светлану. Она была «истеричной женщиной – еще бы, с таким-то отцом!» А Синявский был всего лишь мужчиной. Он иногда шутил: «Если я окажусь в купе поезда с женщиной, то как вежливый человек, обязан сделать ей предложение…» Розанова добавляла, что в отношениях сексуальная верность «не важна. [Это] не то, что связывает людей. Без меня он не смог бы работать, не смог бы жить. Жить – это не то же самое, что суп сварить». Но Мария так и не простила Светлану.
Светлана, кажется, не понимала правил сексуального поведения, распространенных в пятидесятые и шестидесятые годы. Ее считали «сексуально распущенной», а Синявскому как творческой личности прощалась измена, необходимая для его работы и подарившая Светлане столько надежд. Женщины стали соперницами и врагами, а мужчина спокойно оставался в стороне. И Светлана была совсем не одинока в своем заблуждении, что только ее творческая натура привлекательна для мужчин. Она попыталась наладить отношения с Синявским еще раз, но, должно быть, ей стало стыдно выслушивать сплетни, гуляющие по институту. Позже она с восторгом писала о Синявском и его жене в своей книге воспоминаний «Только один год», не упоминая о своем унижении и делая вид, что дружила с ними обоими.
Тем не менее, общение с Синявским оказало большое влияние на Светлану. Как убежденный христианин, он повлиял на ее решение принять православную веру. Весной 1962 года Светлана крестилась в маленькой православной церкви Положения Ризы Господней около Донского монастыря. В этом же храме несколькими месяцами раньше крестился и Синявский.
Вторым человеком, который повлиял на обращение Светланы к православной вере, был, как ни странно, ее отец. Сталин впервые рассказал ей о христианстве, когда она была ребенком. Светлана случайно наткнулась в его библиотеке на книгу «Жизнь Христа». Девочка, воспитанная в атеистическом мировоззрении, была поражена и сказала об этом отцу: «Ты знаешь, это все ложь, мифология!» Еще больше она была поражена ответом отца: «Нет, этот человек действительно жил». И в тот же день Сталин, вспомнив годы, проведенные в семинарии, рассказал дочери о жизни и деяниях Иисуса Христа. Из всех людей вокруг это сделал именно ее отец! Воспоминание о том, как она сидела у него на коленях и слушала рассказ про Христа очень развлекало Светлану.
Несмотря на то, что это было запрещено, очень многие люди в начале шестидесятых обратились в христианство в знак протеста против коммунизма. Для некоторых это было символическим возвращением в навсегда исчезнувшую дореволюционную Россию. Другие искали духовные ценности. Но сталинской дочери было опасно нарушать партийные правила. Чтобы защитить их обоих, отец Николай Александрович Голубцов крестил ее тайно и не внес ее имя в церковные записи. Светлана всегда получала от него одобрение и утешение. «Он говорил, что Бог любит меня, несмотря на то, что я дочь Сталина». Это замечание показывает глубину ее разрушающего душу одиночества.
Привыкшая к идеологическому конформизму, Светлана должна была сильно измениться, чтобы прийти в церковь Положения Ризы Господней, затерявшуюся в глубине московских окраин. Красивые купола-луковки, каменные сводчатые нефы с ажурными переплетениями наверху, запах ладана, мириады свечей, разгоняющих мрак и гипнотическое пение церковного хора почти опьяняли после вечной московской серости. Впервые с того времени, когда она ребенком восхищалась фигуркой бронзового Будды на даче в Зубалово, Светлана ощутила метафизический порыв. Ее навязчивый поиск подходящего вероисповедания начался с христианства. Она жадно читала о буддизме, индуизме, православии и перепробовала много вероисповеданий, пытаясь обрести внутренний покой.
У Светланы было много поводов обратиться в православие, но, по ее утверждению, одним из самых важных стала смерть брата. В январе 1961 года Хрущев добился его освобождения из Владимирского централа, но Василий продержался только три месяца. Он снова мотался по всей Москве и пил в своем любимом ресторане «Арагви» с приятелями-грузинами. В один прекрасный день Василий исчез. После долгих поисков родные обнаружили его в Лефортовской тюрьме. По состоянию здоровья Василия освободили до окончания срока. Он получил генеральскую пенсию и квартиру в Казани. Разрушающий все вокруг и сам совершенно разбитый, он умер от алкоголизма 19 марта 1962 года в возрасте сорока одного года. У Василия осталось четыре жены и несколько детей. Светлана вспоминала мальчика, который подавал такие надежды, пока не потерял мать. Она больше не могла его ненавидеть.
В том же 1962 году у Светланы произошла еще одна встреча с прошлым, одновременно радостная и пугающая. Она встретила своего двоюродного брата Ивана (Джоника) Сванидзе, с которым не виделась с 1937 года, когда арестовали его отца и мать. В 1942 году Сталин приговорил отца Джоника к расстрелу. Ребенком Светлана обожала тетю и дядю Сванидзе. Именно дядя «Алеша» привез восточные юрты в Зубалово, рассказывал детям истории о древних персах и хеттах и читал старинные грузинские стихи. Светлана встретила его сына Ивана (как он теперь себя называл, отказавшись от имени, которое ему дали в честь писателя Джона Рида), скорее всего, в Институте стран Африки, где он работал. Они не виделись двадцать пять лет, и оба с радостью погрузились в детские воспоминания. Но была в этой встрече и пугающая сторона.
Светлана ужаснулась, когда Сванидзе показал ей письма своих родителей, написанные в тюрьме перед расстрелом. Они были уверены, что родные позаботятся об их сыне, но это было не так. Брать на себя ответственность за детей «врагов народа» было опасно, и родные боялись взять мальчика к себе. Когда брат Светланы Яков хотел помочь Джонику, его жена умоляла, чтобы он этого не делал. Она боялась, что эта помощь подставит под удар их самих.
В управляемой железной рукой Сталина стране дети «врагов народа» сами становились врагами. По всей видимости, после ареста родителей няня взяла одиннадцатилетнего Ивана к себе, где он жил, пока ее саму не арестовали. Потом мальчик попал в детский дом для детей врагов народа, где несколько лет провел за колючей проволокой. Сироты в военное время ценились не дороже мусора, как расходный материал; их совсем необязательно было кормить. Для мальчика, который провел детство в благополучной Германии, а потом жил в Лондоне и Женеве, когда его отец был председателем правления Внешторгбанка СССР, шок от такой перемены в жизни был немыслимым.
Когда Ивану исполнилось семнадцать, его отправили в Казахстан работать в шахтах. Он получил разрешение вернуться в Москву только в 1956 году. Как и большинство выживших, Иван был истощен и физически, и морально. После своего возвращения он не пытался связаться с родственниками. Он закончил Московский университет, получил докторскую степень по африканистике, но его здоровье так и не восстановилось полностью.
Позже Светлана сказала: «Мы внезапно нашли друг друга… Я просто ничего не могла поделать». В конце 1962 года она обвенчалась с Иваном Сванидзе в православной церкви. Было такое ощущение, что встретились две раненых души – хотя его жизнь была гораздо труднее, оба были жертвами Сталина. Их брак был обречен с самого начала и продлился меньше года. Дочь Якова Гуля вспоминала, как была у Светланы и Сванидзе: «Иван очень страдал; он был нервным, подозрительным и имел очень трудный характер».