Между тем Присцилла и Светлана работали над переводом «Двадцати писем к другу». Однажды, чтобы дать Присцилле передохнуть от автора, все время сидящего за ее плечом, сестра Присциллы Энис пригласила Светлану походить по магазинам. На следующий день в «Нью-Йорк Таймс» появилась фотография Светланы, примеряющей туфли. В заметке сообщалось, что она купила три пары чулок, слаксы, свитер и туфли. «Слаксы и туфли стоили 46 долларов 82 цента». Существование папарацци и назойливое любопытство «публики» стали неприятным открытием для бывшего советского человека. В СССР никакой любопытной публики не было.
Но домашняя жизнь в поместье Джонсона складывалась очень приятно. Вскоре Светлана заняла место матери Присциллы во главе стола, напротив нее сидел мистер Джонсон, а Присцилла занимала место в середине. Для Присциллы Светлана была как «председатель правления за своим столом, талантливая и значительная персона». Однажды в разговоре зашла речь об Алексее Косыгине.
– О, я полагаю, он очень приятный человек! – сказал мистер Джонсон.
– О, совсем нет! – ответила Светлана.
Присцилла вспоминала: «Чья бы фамилия не всплывала в наших беседах, она всегда могла дать этому человеку точную и меткую характеристику. Это производило впечатление». Светлана читала, как советская пресса нападает на нее в газетах и объясняла, что же имеется в виду на самом деле.
Присцилла считала, что она сама неплохо разбирается в советской жизни, но Светлана «расправлялась с ними одним касанием, она чувствовала, что же они имеют в виду по-настоящему в каждом конкретном случае и разъясняла все очень точно, намного, намного лучше, чем я и, я думаю, лучше, чем кто-либо другой еще».
Но вскоре дом Джонсона стал напоминать Большой центральный вокзал в Нью-Йорке. Слишком много людей хотели встретиться со Светланой. В дом стали заглядывать знакомые, которых Присцилла не видела годами. Однажды телефон звонил восемьдесят девять раз за день. Если кто-нибудь спускался ночью вниз, то обязательно натыкался на частного детектива. Когда приехали братья и сестры Присциллы и увидели весь этот хаос, они стали настаивать, что Светлана должна уехать. В доме было столько ненужных людей, что они боялись ухода старых слуг отца. Но отцу Присциллы нравилось, что Светлана гостит в его доме. У него было чувство юмора, и он часто шутил: «Я так нравлюсь Светлане, потому что напоминаю ей ее отца».
Присцилла отправилась к Гринбауму и попросила его назначить дату отъезда Светланы из дома отца. «Спасите меня, я не хочу брать это на себя, – попросила она. – Я полагаю, она будет злиться на любого, кто, так сказать, будет выпинывать ее из нашего дома. Я должна была понять раньше, что все эти расставания, отъезды и чувство, что она нежеланная гостья, должны вызвать такую реакцию». Присцилла не хотела, чтобы Светлана снова почувствовала себя нежеланной гостьей.
Присцилла поехала в Атланту, в штат Джорджия, чтобы повидаться со своим мужем, который из-за ее долгого отсутствия грозил разводом. Они поженились только в прошлом декабре. Однажды вечером позвонила Светлана.
– Ты убеждаешь их делать сокращения в моей книге! – злилась она. – Ты не имеешь права так делать! Это не твое дело!
Светлана злилась все сильнее:
– Ты вмешиваешься в редакторские дела, которые тебя не касаются!
Присцилла была поражена: «У меня было ощущение, как будто по мне проехал тяжелый танк или трактор».
Джордж Кеннан рекомендовал внести в рукопись небольшие сокращения. Одно из них касалось письма, которое Светлана написала Алексею Каплеру. Так как Каплер был еще жив, это могло быть для него опасно. Другое сокращение касалось упоминания о том, что Сталин никогда не смотрел кровавые спортивные соревнования, так как не выносил вида крови. Кеннан посчитал, что ирония этого заявления может выглядеть слишком оскорбительной.
У Присциллы был еще один скрытый мотив, из-за которого она хотела, чтобы рукопись сократили. Еще не принявшись за работу, она попросила оценить объем текста, и ей дали совершенно ошибочную цифру. Издатель перепродал права на публикацию произведения по частям, и Присцилла боялась, что ей не хватит времени на перевод книги. Но ее очень задело и привело в недоумение поведение Светланы во время телефонного разговора. Оказалось, Светлана очень легко забыла обо всем гостеприимстве, которым она пользовалась в доме Джонсона целых шесть недель. Из-за чего она так разозлилась? Только ли потому, что были задеты ее чувства как писателя? Или из-за того, что когда-то ее русский друг профессор Мануйлов сказал ей не давать никому изменить в книге ни слова? Как бы то ни было, после этой вспышки отношения между Светланой и Присциллой навсегда испортились.
Глава 20Таинственная фигура
Джордж Кеннан попросил свою дочь Джоан пригласить Светлану на завтрак к себе в дом в Принстоне. Это приглашение имело пугающие перспективы, поскольку все должно было держаться в тайне и, кроме Светланы, были приглашены и другие знаменитости, например, Артур Шлезингер и Николас Набоков, сын знаменитого писателя. Джоан приготовила тушеного омара, не смыв с него морскую соль, и блюдо получилось несъедобным. Только Светлана съела все, что было у нее на тарелке, и сказала, что получилось очень вкусно – еда напомнила ей о Черном море. Джоан была просто очарована ею.
Было решено, что Светлана проведет лето с Джоан и ее семьей. Джордж Кеннан и его жена Аннелиза уезжали в Африку, где он должен был читать лекции. Шестого июня братья Палесик увезли Светлану на ферму Кеннанов, занимающую две сотни акров в Восточном Берлине, штат Пенсильвания.
Вокруг все напоминало чеховскую пьесу «Вишневый сад». Ферма управлялась как помещичье хозяйство в дореволюционной России. В доме было много безделушек, которые Кеннаны привезли из СССР: старинные гравюры, фарфор, федоскинские лаковые миниатюры. На стене даже висела фотография Кремлевской набережной в рамке. Построенный в девятнадцатом веке дом был украшен впереди двумя колоннами, которые образовывали нечто вроде портика. Джоан вспоминала, что они со Светланой провели много вечеров, сидя под этими колоннами и глядя в поля. Светлана с ностальгией вспоминала о российских степях. Женщины проводили вечера вдвоем: дети Джоан уже были в постелях, а ее муж работал в городе и приезжал по выходным.
Через две недели Светлана сказала братьям Палесик, что ей не нравится все время находиться под охраной. В Америке у нее было больше охранников, чем даже в Кремле. На прощание братья подарили ей шариковую ручку с гравировкой: «Светлане. Пользуйтесь на счастье. Ал и Джордж».
Получив от сына потрясшее ее письмо, Светлана в отчаянии написала Кеннану. Наконец, из Йоханнесбурга пришел ответ, в котором он утешал ее:
Не позволяйте себе самой усомниться в Вашей правоте… В Дели Вы следовали тому, чего требовала Ваша натура. Если бы Вы вернулись назад в СССР, тогда, будучи врагом системы, Вы стали бы, в известном смысле, врагом самой себя. И все это не принесло бы ничего хорошего Вашему сыну…
Дорогая Светлана, верьте, даже перед лицом этой огромной печали, что каким-то образом, которого ни мне, ни Вам не дано осознать, Ваше мужество и вера будут в конце концов оправданы – и для Вашего сына тоже.
Двадцать третьего июня в маленьком городке Глассборо, штат Нью-Джерси, состоялась долгожданная встреча президента Джонсона и премьера Косыгина, которая должна была символизировать потепление в отношениях двух стран и из-за которой Фой Колер и Госдепартамент запрещали Светлане въезд в США. В «Нью-Йорк Таймс» сообщалось, что переговоры, затрагивающие вопросы о Ближнем Востоке, войне во Вьетнаме и ядерном оружии, продолжались пять часов. «В результате не были решены не только сложные вопросы во взаимоотношениях двух стран, но даже не было подписано партнерское соглашение».
Через два дня, когда семья Кеннанов завтракала на кухне и слушала радио, они услышали выступление Косыгина на пресс-конференции в Организации Объединенных Наций. Восемнадцать дней назад начался Арабо-израильский конфликт, и, осудив действия Израиля, Косыгин объявил о том, что Советский Союз окажет поддержку арабской стороне. В самом конце Косыгину задали вопрос о Светлане Аллилуевой. Она с неприязнью вслушивалась в его знакомый голос:
Аллилуева – морально неустойчивый человек и она больной человек, и мы можем только пожалеть тех, кто хочет использовать ее для политических целей или [чтобы] дискредитировать Советский Союз…
Джоан и ее муж Ларри рассмеялись, но Светлана услышала в голосе Косыгина злость. Она также услышала, что переводчик смягчил его высказывание. Светлана знала, что это значит. Центральный комитет партии и тайная полиция все согласовали. Кампания против Светланы началась. На самом деле, хотя она об этом и не знала, у КГБ уже было кодовое наименование для нее – Кукушка. Слово имело два значения: птица и «сбежавший подозреваемый». Из брошенного невзначай замечания Косыгина Светлана поняла, что новый глава КГБ Юрий Андропов готов мстить.
Порочащие Светлану статьи начали появляться в «Правде» и «Известиях». Тяжелей всего она перенесла комментарий московского патриарха Пимена, митрополита Крутицкого и Коломенского, опубликованный в «Известиях» первого июля. Пимен следовал официальной линии Кремля:
Ранее как в нашей, так и в зарубежной прессе сообщали, что многие честные люди были задеты высказываниями, сделанными Светланой Аллилуевой. Эта женщина, у которой было несколько мужей, которая бросила своих детей, предала свой народ и раскрыла подноготную своего отца, пытается говорить о религии, о своей вере в Бога.
Моральный облик этой женщины, которая все продает за доллары, вызывает только неприязнь и гнев.
Вскоре кампания против Светланы превратилась в международную. Сокращенная версия высказывания Пимена была опубликована в лондонской газете «Дэйли экспресс» и в ита