Тем временем, спустя пятнадцать месяцев после ее побега из Советского Союза, политические вихри над головой Светланы никак не стихали. В апреле, когда Роберт Рейл и его жена Рамона вернулись из Индии, начальник Рей-ла в ЦРУ попросил его принять ответственность за дело Светланы. В этой роли Рейл должен был отвечать не только за то, чтобы у нее все было в порядке, но и за ее максимальное «использование» в интересах американского правительства. Была идея сделать Светлану центром «пропагандистской кампании» против Советского Союза.
Рейл сказал, что это плохая мысль. Если они попытаются сделать Светлану «значимой в обществе персоной, выступающей против СССР», она поймет, что ею манипулируют и может обратиться против США. Он отказался от этого задания и стал работать под прикрытием, помогая группам эмигрантов и обеспечивая вывоз и публикацию диссидентской литературы. Это была захватывающая работа: один из агентов Рейла вернулся из СССР с «целым ящиком рукописей Надежды Мандельштам».
После его отказа начальник Рейла обратился к Дональду (Джейми) Джеймсону. Это было правильное решение. Светлана стала быстро доверять Джейми, он ей очень нравился. Когда Джеймсон приезжал к ней в Принстон, она говорила Луису, что ее «невидимый друг» из Вашингтона снова в городе.
Возможно, именно Джеймсон помог Светлане получить «вид на жительство». В июне 1968 года она села на автобус до Нью-Йорка, чтобы получить регистрационную карту и новое разрешение на въезд. Алан Шварц сопровождал ее в офис Службы иммиграции и натурализации США. «Мы оба очень волновались, прямо как школьники перед экзаменом, – писал она Фишеру. – Я на самом деле почувствовала себя гораздо спокойнее, когда все закончилось. Когда я вчера ехала на автобусе домой, то чувствовала себя совсем-совсем дома».
Светлана рассказала Фишеру, что, когда она была в городе, Генерал [ее адвокат Эдвард Гринбаум] дал ей очередной «урок астрономии», как они называли разговоры о ее финансах. «Мне было очень трудно, и я поняла совсем мало, но я старалась». Ее деньги были вложены от имени фирмы «Гринбаум, Вольф & Эрнст» в нью-йоркский банк, который ежемесячно переводил определенные суммы на ее банковский счет в Принстоне. Если Светлана хотела сделать более крупные покупки, ей приходилось просить своих адвокатов перевести ей деньги на покупку вперед.
Одной из таких покупок, которые она сделала в то лето, стал бутылочнозеленый четырехдверный седан «додж». С этой машиной Светлана не расставалась десять лет. Она мечтала, как отправится в поездку через всю страну, но у нее не было водительских прав. По вечерам Светлана сидела за рулем своего нового автомобиля, вспоминая, как подростком каталась по улицам Москвы вместе со своими двоюродными братьями Аллилуевыми. В конце концов, сын садовника предложил научить ее пользоваться автоматической коробкой передач. Она сдала экзамен и получила права. Теперь Светлана могла ехать, куда захочет.
В июле, когда Светлана закончила предисловие и первую главу своей новой книги, она подписала контракт с «Харпер & Роу» и получила пятьдесят тысяч долларов аванса (на этот раз «Копекс Энтертэинмент» в сделке не участвовал). Эта сумма отражала среднюю прибыль, вырученную с продаж «Двадцати писем к другу». Как и опасалась Памела Макмиллан, Гринбаум перепродал права на публикацию по частям слишком много раз. Поэтому люди читали самые интересные отрывки в прессе и не покупали книгу. Но для Светланы деньги не имели особого значения, она была счастлива вернуться к работе.
Она писала целыми днями, сидя на задней террасе, поставив печатную машинку на стул, босиком, в шортах и майке. Воздух лета наполнял аромат свежеподстриженных газонов. Писала Светлана по-русски, мысли ее текли потоком. Делая перерывы, она выходила в местную продуктовую лавочку на Нассау Стрит, чтобы купить еды, или в хозяйственный магазин миссис Уркен, чтобы пополнить остальные запасы у дружелюбной миссис Уркен. Иногда она ездила на автобусе в Нью-Йорк, чтобы встретиться со своим редактором Диком Пассмором в «Харпер & Роу». У них завелась привычка ужинать вместе в маленьком ресторанчике, называвшемся «Веселый шиллинг» на Лексингтон-авеню. Бифштексы там были отличные, и слепой пианист тихо играл на пианино. Собака-поводырь лежала у его ног.
Светлана по-прежнему получала так много писем, что секретарь ей был нужен больше, чем всем ее адвокатам и агентам. Но одно письмо особенно глубоко ее тронуло. Оно пришло от русского писателя Аркадия Белинкова:
18 августа 1968 года
Дорогая Светлана Иосифовна!
Я прочитал Вашу книгу четыре месяца назад в Москве, но, конечно, оттуда не мог написать Вам о ее огромном значении, высоких литературных достоинствах и роли в нашей судьбе. Такие книги люди читают ночь напролет, запоем, выписывают из них цитаты, которые потом расходятся по всему городу, и принимают такой вид, что первоисточник уже не узнать. Вы москвичка, Вы должны все это хорошо помнить.
Первая книга, которая попала в мои руки на свободе, была Вашей. Теперь я дарю ее моим новым друзьям, чтобы каждый из них тоже разделил со мной великое духовное наслаждение.
Я пишу Вам как автору потрясающей книги, демонстрирующей Ваше глубокое знание страшной истории бед российской культурной мысли; обращаюсь к вам как к товарищу по нелегкому литературному труду.
В 1944 году, в возрасте двадцати трех лет, Аркадий Белинков был арестован за то, что написал антисоветский роман и распространял его среди своих друзей. Преданный стукачом, он был приговорен к расстрелу. Его спасло только вмешательство Алексея Толстого. Аркадий провел двенадцать лет в ГУЛАГе, и некоторое время сидел в одной камере с Алексеем Каплером. «О нем по-прежнему все говорят», – писал он Светлане. В 1956 году Белинкова освободили, но в 1968 году репрессии со стороны брежневского правительства заставили его с женой искать убежища вначале в Западной Германии, а потом – в США. Книга Светланы была первой, которую он прочитал, оказавшись на Западе, и то, что теперь он дарил ее своим друзьям, стало для Светланы лучшей похвалой.
Светлана немедленно позвонила Белинкову, чтобы сказать, что очень хочет с ним встретиться. Она могла бы заехать к нему на обратном пути из Бостона. Мысль о том, что кто-то может так просто заехать к ним по пути, все еще поражала Белинковых. В книге, которую Наталья написала вместе с супругом, она так описала их встречу со Светланой в Гринвиче:
Она была среднего роста, хрупкая, рыжеволосая женщина, добрая и мягкая. В то же время со Светланой было немного неуютно разговаривать из-за ее сходства с отцом… Представьте себе сельский дом в пригороде Нью-Йорка, который я уже описывала. Из окон виден тихий парк.
Лицо товарища Сталина склоняется над его сбежавшей жертвой, и руки его дочери мягко обнимают ссутуленные плечи Аркадия. Тихий голос повторяет одну фразу: «Все будет хорошо, все будет хорошо». От чьего имени говорила Светлана в тот момент: от своего или от отцовского?
Наши «заграничные» судьбы были так похожи! Мы договорились, что, как только сможем, приедем к ней в Принстон. «И будем пить чай на кухне, да?» Светлана очень радовалась возобновлению московских традиций. «Вечера на кухне за чашечкой слабого московского чая могли быть настоящим откровением….» – писала она в одной из своих книг.
В январе прошлого года Светлана написала письмо критику Эдмунду Уилсону с благодарностью за его обзор «Двадцати писем у другу» в «Нью-Йоркер». Теперь она снова обратилась к нему, чтобы спросить, не заинтересуется ли Уилсон творчеством ее друга Аркадия Белинкова. Уилсон попросил дать ему больше информации об этом человеке, и Светлана рассказала, что Белинков – умный и обаятельный человек, который много страдал, и поэтому она хотела бы ему помочь. Его пригласили преподавать в Йеле, но либеральные идеи о том, что «капитализм и социализм могут встретиться на полпути», принятые в этом круге, просто сводили Белинкова, который был узником «социалистического» ГУЛАГа, с ума. Светлана говорила Уилсону, что ей нравятся американцы, которые выглядят «здоровыми, наивными и открытыми». Она усматривала в них приятный контраст со всеми «русскими носителями психологических проблем», но Белинков с трудом мог это выносить.
Десятого сентября супруги Белинковы автобусом приехали в Принстон. Огромное впечатление на них произвел просторный дом Светланы на Элм Роад с большим пианино в гостиной. Их позабавило, что из всех шкафов выглядывают букеты пластиковых цветов, которые Светлана засунула даже в ящик с салфетками. Они втроем долго сидели на кухне, пили чай и разговаривали о своих побегах, об общих знакомых в России и о репрессиях, набравших силу под властью Леонида Брежнева. Белинковы уже знали о бестактном поведении русского эмигрантского общества по отношению к Светлане. Как писала Наталья Белинкова: «Некоторые обращались со Светланой с явной враждебностью, потому что она была дочерью тирана, другие подлизывались к ней, как будто она коронованная особа, третьи были не прочь на ней жениться или, по крайней мере, занять у нее денег». Белинковы очень старались уверить Светлану, что их дружба искренняя.
Большую часть этого лета Луиса Фишера не было в Принстоне. Он часто ездил в Нью-Йорк, а в середине августа улетел в Париж, чтобы работать над рукописью своей новой книги «Дорога России от мира к войне: советские международные отношения 1917–1941» (1969). Ночью двадцатого августа советские танки вошли в Чехословакию. Все были в шоке от ужасной новости, хотя Светлана настаивала, что этот шаг был очень логичным для брежневского режима. Она говорила Джорджу Кеннану, что это вторжение указывало на смятение и противоречия в верхушке Политбюро, что может привести и к другим неожиданным событиям.
Вскоре Светлана узнала об арестах в Москве. Она писала Фишеру:
Ты знаешь, что Павел Литвинов арестован? И Лариса Даниэльс, и многие другие? Аркадий сказал, что хорошо знает их всех и что недавно получил письмо из Москвы, что их недавно начали давить и хватать, но теперь события в Чехословакии отвлекли внимание общественности от такой «мелочи» как какие-то поэты и ученые – ужасно. Нужно следить за новостями каждую минуту.