астоящие соревнования, которые она должна выиграть. Финишировала она с большим отрывом от всех.
– Молодец, – улыбнулась ей Надежда Лазаревна, – отлично. Просто супер! Тебе в бегуньи!
– Да я и так бегунья, только на лыжах, – отдышавшись, ответила Алина. Тренер ничего не сказал. Только отметил что-то в своем гроссбухе. Этот его толстый ежедневник знали все. Считалось, что там досье на каждого, кого взял к себе Ульянкин.
Семенова было расстроилась своим результатом, но уже очень скоро улыбалась:
– Ну, не получилось на этот раз, получится в другой.
– И получится, – спокойно сказала Алина.
Она уже знала, что спортсмены бывают разными. Есть те, кто «выколачивает» результаты из организма. Есть те, кто пользуется выигрышной ситуацией – например, наличием слабого соперника. Есть те, кто одарен природой – тот и тренироваться мало будет, и результаты у него окажутся приличными. А есть такие, кем правит вдохновение. Алина, понаблюдав за Семеновой, поняла, что та относится именно к этой категории. В меру усердная, в меру выносливая, в меру целеустремленная, Семенова обладала творческим началом, поэтому ей был свойственен порыв. И рекорды ждали ее там, где никто их от нее не ждал. Новгородцева старалась ВСЕГДА быть победительницей, будь то тренировка, соревнования, дружеские состязания. Семенова же занималась спортом как творчеством. А в нем, как известно, постоянных удач не бывает. Вот и сейчас Оля пробежала эту дистанцию так, как иной художник делает набросок – слегка небрежно, весело, но подмечая мелочи и детали.
– У тебя все получится. Вот увидишь, – повторила Алина.
Семенова засмеялась:
– Ты очень добрая.
– Да ладно. – Новгородцева даже остановилась. О ней отзывались по-разному, но никогда не говорили, что она добрая.
– Да, ты добрая, – уверенно произнесла Оля.
В этот вечер они никуда не пошли. Похлопотали по хозяйству – постирали форму, погладили свежие рубашки и футболки, навели порядок в шкафах. Уже почти стемнело, когда Алина вышла на улицу позвонить.
Вернулась она скоро. Семенова читала книжку. Алина молча уселась в кресло.
– Ты почему не ложишься? – Оля оторвалась от планшета.
– Сейчас, – ответила Алина.
– Дозвонилась? Как мама?
– Мама – хорошо. Только устала. На ней одной все – переезд, ремонт, вещи, покупки.
– Да, тяжело. – Семенова вздохнула. – Но ты же могла пропустить сборы.
– Она не жалуется. Да и я понимаю, что выхода не было.
– Что-то случилось? Не хочешь, не говори. Только у тебя такое лицо.
– Нормально.
– Слушай, а как этот твой человек поживает? Которому ты предложение руки и сердца собралась делать? – спросила Оля. Она задала не вполне тактичный вопрос. Но она спросила таким тоном, что обидеться было нельзя. И ответить можно было по-разному – от односложного ок до подробного рассказа обо всех обстоятельствах. Семенова словно почувствовала, что сейчас именно в этом человеке дело.
– Он не отвечает.
– Что, пока мы здесь, он ни разу не ответил тебе?
– Почему? Пару раз. Но долго говорить не мог.
– А он сам звонит тебе?
– Редко. Я же тебе говорила, что в него вцепилась одна корова.
– А он что, во всем ее слушается?
– Я не знаю. Понимаешь, тут такая история… Я же в интернате училась. Он, кстати, тоже. А там все на виду – кто с кем дружит, кто что ест, у кого родители нормальные, у кого так себе.
– А как получилось, что ты оказалась в интернате?
– Как? – задумалась Алина, а потом ответила: – Родители очень любили свою работу. Особенно папа. И еще они любили место, где мы жили. Маленький такой поселок. Они туда, кстати, из Питера приехали. И остались. Отец просто обожал это место. И в лес на лыжах меня впервые именно он повел. Знаешь, я сама часто задумывалась над этим. И пришла к выводу, что родители хотели, чтобы я серьезно занялась спортом. Интернат же спортивный. В нашем поселке школа только четырехлетняя была. Да и ту прикрыли. И населенного пункта нашего больше нет. Все почти уехали. А в интернате мне нравилось.
– Ну да, – проговорила Семенова, – а этот парень твой…
– Знаешь, он – не мой, – перебила ее Новгородцева.
– То есть как это? – изумилась Оля.
– Ну, понимаешь, он с седьмого класса с этой девчонкой. Дружили, ходили вместе. Сейчас, я думаю, у них отношения. Ты понимаешь, о чем я?
– Да что ж тут непонятного, – хмыкнула Семенова.
– А я вроде как этого всего не замечала. Понимаешь, она – это она. А я – это я. И у нас с ним совсем другое. Это и дружба, и…
– Он догадывается, что ты влюблена в него?
Алина покраснела:
– Ну, не дурак же он!
– Видишь ли, твои слова о том, что у вас «все по-другому», ни о чем не говорят. Это у тебя все по-другому. А он, может, это видит вообще не так.
– А как он это может видеть?
– Ну, как дружбу, как внимание обычное женское. Он симпатичный?
– Очень. Он – красивый. И талантливый спортсмен. У него – будущее.
– Я даже не знаю, что сказать… Ты не расстраивайся. На телефонные звонки могут не отвечать по разным причинам.
– Я тоже так думаю, – грустно сказала Алина.
– Хотя я бы немного пересмотрела ситуацию, – деликатно посоветовала Оля.
– Это как?
– Тебе он сильно нравится?
– Очень. И никто об этом не знал и не знает. Только ты теперь. Я уже тебе говорила, в интернате нет секретов. Там вся жизнь на виду. Но о том, как я к нему отношусь, никто не догадывался.
– Ты подумай, он уже несколько лет с этой девочкой. Не просто же так. И они не поссорились, не расстались. Может, ему эти отношения дороги?
– Послушай, это же еще школа была. Понимаешь, что там серьезного могло быть?!
– Ага, ты влюблена серьезно, а он – нет?
– Не передергивай! Я сказала, что между нами есть что-то. Мы с ним разговаривали много, часами обсуждали все на свете. Он помогал мне с уроками. Я по его лицу видела, что я ему нравлюсь. Ему интересно со мной!
– Не сердись. Я просто не очень понимаю, как это все может быть. Откуда у тебя такая уверенность, что у него к тебе какое-то особенное отношение.
– Знаешь, иногда достаточно только интуиции. Не нужны доказательства и конкретные факты. Просто кажется, что так. И этого достаточно.
Семенова смотрела на Алину и удивлялась – столько чувств сейчас было в этом во всем. «Она его любит, и сильно. И она будет за него бороться. Как за спортивный результат. Как за рекорд. Используя все средства», – подумала она, а вслух сказала:
– Давай спать, а то завтра наш милый тренер покажет нам кузькину мать.
– Давай, – согласилась Алина.
Семенова уснула сразу. Новгородцева еще повертелась, повздыхала, прикрывая ладонью, включила телефон и отправила кому-то сообщение. После этого свернулась калачиком и уснула.
Эрик Фишер, коренной тридцатипятилетний житель городка Граубах, был вдовцом. Анна Фишер погибла в то лето, когда случился пожар в горном тоннеле. В те дни об этом писали все газеты, без конца крутили репортажи. Эрик чуть не разбил телевизор. Смотреть и слушать это он не мог, а выключить мешало какое-то ужасное чувство вины и желание причинить себе боль. Хотя, казалось, что могло быть еще страшнее и больнее, чем то, что тогда творилось у него в душе. Чувство вины не давало дышать. «Вот, не поехал с ней, теперь мучайся, смотри на этот ужас и помни всегда, что случилось!» – говорил Эрик сам себе. Дело в том, что ехать в соседний город на слет планеристов они должны были вместе. Но фирма их (то есть магазин) получила огромный заказ на спортивную униформу, и Эрик, зная, как жене хочется попасть на красочное открытие слета, уговорил ее поехать без него.
– Как только все отправлю клиенту, сразу выезжаю, – сказал он жене.
– Я буду тебя ждать, – ответила она.
И это были последние слова, которыми обменялась чета Фишер.
Прошло четыре года, боль утраты чуть притупилась. Но до сих пор не хватало сил взять в руки семейный альбом, вещи Анны, которые хранились на верхнем, подсобном этаже. По-прежнему стояла посуда в серванте, висели ее вышивки, и точно так же каждый вечер Эрик граблями ровнял гальку вдоль дорожки. Он помнил, как Анна сказала:
– В саду может расти что угодно. Хоть сорняки. Но дорожки должны быть чистыми.
Она сама любила ухаживать за садом и приучила к этому Эрика. Соседи, которые не менялись уже лет десять, с сочувствием относились к господину Фишеру. Впрочем, в душу к нему не лезли, вопросов не задавали, а заглядывая в магазин, обязательно что-то покупали. Было ясно, что после гибели Анны семейный бизнес переживает не самые лучшие времена, потому соседи не тратили времени на соболезнования, а поддерживали Эрика, как у нас бы сказали, рублем. Он же сам всегда удивлялся тому, как Анна плохо считала деньги и как здорово она просчитывала ходы. Ее идеи всегда «выстреливали». На третий год вдовства Фишер решил познакомиться с одинокой дамой, но его хватило только на два свидания. То ли он невольно сравнивал всех с Анной, то ли время для других отношений не подошло.
Тот день, когда он увидел плачущую Алину, был не самым удачным. Во-первых, за целый день не пришел ни один покупатель. Вот только эта русская, которая прибежала уже к закрытию. Во-вторых, выяснилось, что партия роликовых коньков, которую он получил еще в мае, оказалась с браком. Разошлись они быстро, а потом потянулись покупатели с жалобами. Фишер уже месяц вел переговоры с поставщиком, писал рекламации, а, несмотря на довольно четкий регламент, дело с места не сдвинулось. Еще в этот день у него сгорела кофеварка и он остался без обеда из-за телефонных звонков. Когда опоздавшая русская обнаружила, что ей не хватает денег на шлем, он злорадно про себя хмыкнул. «Что ж, всякое бывает. Завтра придет», – подумал он.
Но когда он увидел ее плачущей на скамейке, ему стало стыдно. Он отлично понимал, что эта девушка одна из тех, кто приезжает сюда с командами и тренируется, не жалея сил, потому что для них спорт – это вся жизнь. Поэтому ничего удивительного в этих слезах он не увидел. Он просто пожалел, что не договорился с ней в магазине. А не договорившись, подвел ее. «Вот если бы Анна оказалась в таком же положении?» – подумал он. Фишер с недавних пор все события соизмерял с прошлым, с тем временем, когда жена была рядом с ним.