– Я пойду в бирюзовых брюках и такой же футболке, – заявила Семенова. Она тут же полезла в шкаф, чтобы достать нужное.
Алина посмотрела на эту ее суету, подумала и достала из сумки белую джинсовую куртку с расшитой бисером спиной.
– Вот, я надену джинсы и эту куртку.
– А на ноги? – спросила Семенова.
– На ноги? – задумалась Алина. – Надену новые туфли.
– Хорошо, – одобрительно кивнула Оля.
– Вот только надо волосы уложить. Там, наверху, ветер и влажно. Жалко, лак для волос я не взяла… – сказала Новгородцева.
Семенова внимательно на нее посмотрела. Перевела взгляд на джинсовую куртку, которая горела расшитой спиной, потом посмотрела на свою бирюзовые брюки и… расхохоталась.
– Что это ты? – удивилась Алина.
Но Семенова даже ответить не смогла, только пальцем указала на приготовленную ими одежду и залилась пуще прежнего. Алина на мгновение застыла, а потом тоже расхохоталась. Давно они так не смеялись. Остановиться не могли – как только их взгляды падали на яркую одежду, заходились снова.
– Две идиотки, – наконец проговорила Алина, – взобраться на Цугшпиц в гламурной одежде. Вот повеселили бы народ.
– Да, – замахала руками Семенова, – мы просто спятили обе.
Они затолкали все свои наряды обратно в шкаф.
– Джинсы и ветровка – вот наше все! – сказал Оля. – А теперь давай ложиться спать. Завтра будет день интересный, но тяжелый.
В субботу тренировок не было. День предназначался для отдыха, приведения в порядок формы и инвентаря, а также для личных дел. В субботу можно было как следует поспать, поесть вкусного и погулять подольше. Все любили субботу. У Алины к этому дню было особенное отношение. Когда она училась в интернате, домой она старалась уехать в пятницу. Тогда суббота – это был целый день дома с родителями. Они с отцом ходили на лыжах, долго обедали, болтали, усевшись в гостиной. Мама в это время что-то пекла. Вечером был ужин. Иногда появлялись гости – коллеги отца, которые давно уже перебрались в город, но частенько приезжали к ним в поселок. Алина видела, каким авторитетом пользуется ее папа, как его слушают и даже спорят с ним уважительно. Новгородцевой это было очень приятно. Она помнила, что мама в разговорах почти не принимала участия, только изредка вставляла фразу-другую. Алина при этом страшно смущалась и исподлобья поглядывала на отца, наблюдая за его реакцией. Самой ей казалось, что мама все делает не так, говорит не к месту и не о том. То, что отец очень внимательно и доброжелательно относился к сказанному матерью, она в расчет не принимала. «Он жалеет ее», – думала Алина.
Воскресенье обычно было рваным – надо было успеть сделать уроки, собраться в школу и вечером вернуться в город. Воскресенье Алина не любила. Это был «день, когда надо уезжать». Мать затевала уборку – отец брался помочь. Зимой выбивал ковры на снегу, чистил дорожки. Летом косил траву на участке и помогал матери на огороде. Внимания Алине доставалось немного, и она злилась. Как-то даже высказала матери:
– Почему все эти уборки надо делать в выходные дни?
Новгородцева хотела добавить «когда приезжаю я», но опомнилась. Елена Владимировна посмотрела на нее и спокойно сказала:
– А в другие дни я работаю.
Алине стало стыдно. Но ровно на минуту.
– Мама, я вас не вижу целую неделю. Мне хочется с вами побыть, поговорить.
– Так давай втроем все дела сделаем, и будет больше свободного времени, – назидательно ответила Елена Владимировна. Алина обиделась на эту фразу. «Она никогда меня не понимает!» – подумала она. Что интересно, с отцом на эту тему Новгородцева заговорить не решалась. Как ни скучала Алина в интернате, сборы она любила. Ей нравилось уезжать на неделю – десять дней. В это время для нее существовали только две вещи – спорт и азарт соревнований. Если Алине вдруг хотелось поговорить с родными, она звонила отцу. Новгородцева знала, что она не услышит тоскливых предостережений и строгих наставлений. Отец не заговорит про оценки, но расспросит про тренировки, результаты, обязательно поинтересуется, как пробежали соперники. Алина с отцом могла говорить бесконечно долго, почти обо всем, не опасаясь строгой реакции. Отец слушал внимательно, старался понять ее и только раз сказал:
– Ты у меня выросла симпатичной девочкой. Помни, что строгость – это не недостаток.
Алина услышала это и покраснела.
– Хорошо. Ты даже и не думай ни о чем таком. Мне надо стать чемпионкой! – ответила она.
В Граубахе интенсивность тренировок была такова, что суббота оказалась долгожданным днем. Алина впервые почувствовала усталость. То ли окрики и требовательность тренера ее так измотали, то ли год выдался тяжелым, но, проснувшись в субботу утром, она порадовалась, что не надо будет садиться в автобус, ехать в спортзал или на стадион. Можно поваляться в постели, не торопясь позавтракать и…
– Пойдем! – окликнула ее Семенова из-за двери. – Ты не забыла? Мы сегодня на Цугшпиц едем.
Алина поморщилась – затея с поездкой ей не казалась удачной, а еще было неловко, что она так себя выдала. «Я идиотка. Действительно, как я могла поверить, что Быстров приедет сюда. А самое главное, как я могла об этом проговориться!» – отругала она себя. Впрочем, из постели она выскочила резво, и уже через полчаса они были в ресторане. Алина по-прежнему сидела за одним столом с тренером. Как правило, к ним присоединялась Надежда Лазаревна. Ее присутствие несколько разряжало ситуацию, но Алина чувствовала, что Милкина не любит тренера и садится за их стол, чтобы спасти Алину от излишних придирок. Новгородцева была благодарна ей за это, хотя не знала, как это выказать. Сегодня же Алина решила сесть за стол с Семеновой.
– Знаешь, нынче суббота. Мы сегодня свободные люди. Я не хочу с ним сидеть, – сказала Новгородцева, ставя на стол Семеновой тарелку, полную совсем не диетической еды.
– Опасно, конечно. Не знаешь, к чему он прицепится. Но, надеюсь, сегодня обойдется, – рассмеялась Семенова и добавила: – Ну, человек же он, в самом деле.
К их удивлению и радости, Ульянкин ничего не сказал, когда увидел Алину за другим столом. Он спокойно завтракал, что-то писал в телефоне, просматривал свой ежедневник. Минут через двадцать он встал и подошел к Новгородцевой и Семеновой.
– Сегодня никуда не уходите. Вы и еще двое опять поедете в Миттенвальд. Небольшая силовая тренировка. Потом небольшая дистанция на стадионе. На время. Мы за неделю не успели сделать намеченное.
Семенова с плеском опустила ложку в йогурт, Алина наклонила голову и кивнула.
Ульянкин спокойно повернулся и пошел прочь.
– И что мы будем делать? Понимаешь, этот самый Фишер сейчас приедет. Неудобно ужасно. Надо успеть ему позвонить.
– Как? У тебя есть его телефон? – удивилась Новгородцева.
Семенова с сочувствием посмотрела на подругу:
– Телефон магазина в рекламе. Там наверняка есть мобильный.
– Да, верно. Я не догадалась.
– Но вообще-то это неправильно, – сказала Семенова. Она отставила йогурт, отложила булочку с маком и бутерброд с колбасой.
– Почему же? – спокойно ответила Алина. – Соревнования – это самое главное. Тренировки очень важны.
– Ты сейчас издеваешься? – возмутилась Оля.
– Нет, я действительно так думаю. Я сюда приехала не туристом, а спортсменом. Поэтому ничего страшного, даже хорошо, что сегодня будет тренировка.
– А я устала за эту неделю. Нагрузки были большими. Это все почувствовали.
– Оля, так должно быть! Понимаешь, никто еще не поставил рекорд, не напрягаясь.
– Очень хорошо звучит, но довольно избито. Я точно знаю, что мне перегрузки не нужны. Я только хуже потом выступаю. Но ведь спорить с нашим Ульянкиным невозможно. Он же самый грамотный!
– Опытный.
– Знаешь, Новгородцева, у тебя «стокгольмский синдром».
– Что это? – подняла голову Алина.
Семенова секунду молчала, а потом спросила:
– Ты шутишь? Ты же знаешь, что это такое.
– Понятия не имею, – спокойно произнесла Алина. – Мне быстро бегать на лыжах это не поможет.
– Господи, да что же это такое! – всплеснула руками Семенова. – Нельзя быть такой односторонней. Даже дети знают, что «стокгольмский синдром» – это зависимость жертвы от похитителя, насильника, короче, от палача в широком смысле слова. Жертва, находясь вместе с похитителем, например, начинает его оправдывать, видеть в нем положительные стороны. Так и ты. Ульянкин откровенно издевается над командой. Пользуется тем, что ему никто не возражает, не жалуется. Все боятся. Ну как же, все хотят попасть во взрослый спорт. А на то, что он юниоров грузит взрослыми нормативами, можно глаза закрыть. Хотя любой спортсмен тебе скажет, это иногда приводит к выгоранию. Понимаешь, человек так устает, что уже не может мотивировать себя. А победа – это не только подготовка, это кураж, мотивация личная.
– Знаешь, про синдром этот я не слышала. Но я успею еще все узнать и выучить. А вот участие в Олимпиаде – это немножко другое. Тут меня никто ждать не будет. Пройдет много лет, я по стенам развешу свои медали и буду учить то, что не успела выучить когда-то.
Семенова серьезно посмотрела на подругу. Она даже не знала, как реагировать. Почему-то хотелось пожалеть Новгородцеву.
Фишеру они позвонили из холла. Семенова долго говорила английские фразы, извинялась, обещала, что в следующий раз они с удовольствием поднимутся на Цугшпиц, но вот сейчас…
– Ок, я понял. – Голос Фишера был спокойным. – Если можно, я навещу вас вечером. Часов в шесть-семь, это будет нормально?
Семенова сначала хотела посоветоваться с Новгородцевой, но потом передумала.
– Да, мы будем очень рады. В конце концов, мы бы с удовольствием погуляли по вашему городу. Он очень красивый, но возможности внимательно его осмотреть у нас еще не было.
Эрик отреагировал радостно. Условились, что он будет в «Трех маврах» в шесть часов вечера.
– Ну, что это ты так долго с ним болтала? – подозрительно поинтересовалась Алина, когда Семенова отключила телефон.