– Открыто, – ответили ей по-русски.
Фрау Фишер вошла.
– Помоги мне! Я сейчас все уроню, и обеда у нас не будет, – точно так же по-русски обратилась она к тому, кто был в квартире.
– Ну, не будет, – ответил ленивый голос, но вскоре раздался шум, и в прихожую вышел Саша Быстров.
– Вот это очень осторожно неси – это торт. С кремом и вишней. Мне рецепт Крейцериха дала.
– Кто? – не понял Быстров.
– Крейцериха. Это я так про себя называю жену аптекаря Крейцера.
– А…
– Еще пирог с мясом сделала. Знаешь, местные такого не понимают. Хотя свинину любят.
Быстров на ходу отломил кусок пирога. Начинка – мясо с рисом – просыпалась на пол.
– Господи! – воскликнула фрау Фишер, но потом спохватилась: – Не переживай, я сейчас все уберу.
– Новгородцева, а я и не переживаю! – хмыкнул Быстров.
Фрау Фишер, она же Алина Новгородцева, промолчала. Она предпочла не заметить тон. Было бы приятнее, если бы Саша засуетился, извинился, произнес что-то вроде: «Какой я неаккуратный!..» «Но Быстров – это Быстров!» – подумала про себя Новгородцева, и ей захотелось броситься ему на шею. Но Алина сдержалась. «Я и так его разбаловала», – сказал она себе. Но сдержать эмоции было сложно.
– Санечка, – Новгородцева прижалась к Быстрову, – ты такой красивый! И у меня для тебя новость. Но об этом потом, когда за стол сядем.
Быстров ничего не ответил и отломил еще кусок пирога.
– Знаешь, – нарочито хмуро сдвинула брови Алина, – давай нормально пообедаем. Я тоже очень голодна.
Алина не врала – она не ела с самого утра. Во-первых, некогда, во‐вторых – от волнения. Ей очень хотелось, чтобы ничего не случилось и их с Быстровым свидание состоялось. Это должно было быть очень важное свидание. А у Алины имелись свои приметы на этот счет. В день их предполагаемой встречи она никогда не пила кофе, не делала на голове «хвост» и обязательно обрывала увядшие цветки водосбора. Откуда это все взялось, она помнила отлично. Однажды, торопясь на свидание, она выпила кофе, подняла наверх волосы и забыла оборвать водосбор. И в тот день ее муж Эрик Фишер внезапно среди дня заехал домой – он забыл документы. А заехав, он решил, что возвращаться на работу не стоит. Он остался дома.
– Эрик, – сказала тогда Алина, – думаю, тебе лучше вернуться в магазин на Йоханштрассе. Мы его только-только открыли. Важно, чтобы тебя там и персонал видел, и покупатели.
Но Эрик отмахнулся.
– Я хочу с тобой побыть, – обнял он Алину. Новгородцева изобразила улыбку и даже прижалась к мужу. А сама подумала: «Господи, уже столько лет вместе, и как ему не надоест все это. Ну, жили бы спокойно, а то все эти страсти…»
В тот раз она провела самый мучительный день своей семейной жизни и за все время романа с Сашей Быстровым. Самое ужасное, что она совершенно не могла уединиться, чтобы предупредить Быстрова, что не вырвется. И, конечно же, Быстров потом долго еще припоминал ей эту историю. Впрочем, с тех пор она «организовывала» день Эрика. Накануне возможной встречи с Быстровым она придумывала кучу дел и отправляла мужа в поездки. Вот, например, сегодня Эрик был в Мюнхене. Алина попросила его походить по Кауфхофу и Кауфхаузу и посмотреть, чем торгуют спортивные отделы. «Понимаешь, мы должны знать, что наш возможный покупатель увидит у конкурентов. Чем брать его теперь – качеством, дешевизной, ассортиментом? Все так поменялось… Надо держать руку на пульсе. И еще. Ты фотографируй понравившиеся образцы», – говорила она ему. Фишер соглашался. Он уже понял, как ему повезло с «русской женой».
В голове и в душе Алины с недавних пор было совсем другое. «Да, Эрик добрый, благодарный, душевный… Но я его не люблю… – вздыхала Алина. – Быстров грубый, эгоистичный, неблагодарный! И я его люблю!»
Сейчас, уставшая от готовки, от магазинов, дороги и вообще от волнения, Алина хотела одного – чтобы Саша Быстров ее пожалел. Обнял, погладил по голове. А она бы расслабилась, утешилась, успокоилась и потом получила бы от близости с ним радость и наслаждение. Но Новгородцева знала, что все будет не так. Она сейчас станет накрывать на стол и будет при этом веселая, заводная, оживленная, энергичная. Излучающая легкость и сексуальность. Чтобы Саша даже не заподозрил, что Алина устала или переживает из-за чего-то. И Новгородцева будет в напряжении вплоть до того момента, пока они не окажутся в постели, но и там он будет ленив и снисходителен. А она станет показывать чудеса сексуальной акробатики. И когда уже все закончится, она будет ждать от него ласковой благодарности. Но не дождется. Быстров стряхнет с себя оцепенение удовлетворенности и молча будет ждать, пока Алина принесет из ванной теплое влажное полотенце, чтобы привести в порядок его почти идеальное тело. И Новгородцева станет делать все, чего от нее ждут, и будет рада тому, что без нее не обходятся, не пренебрегают ее заботой. И она не поставит под сомнение свою любовь к Быстрову. И ни разу не усомнится в правильности таких отношений. Как он относится к ней и скрывается ли за этой его высокомерностью что-то хоть отдаленно похожее на привязанность, Новгородцева не думала и вообще гнала от себя подобные мысли. Она жила этими встречами и пуще всего на свете боялась их прекращения. Она никогда не задавала Быстрову вопрос про любовь – Новгородцева не была дурой. Она прекрасно понимала, что его ответ разрушит мир и оставит ее на пепелище. Поэтому она проявляла мудрость заложника – «не поднимай высоко голову, не встречайся глазами с похитителем».
А Саша Быстров был тем самым похитителем, который лишил ее свободы – все ее время, ее мысли, планы (близкие и дальние) теперь принадлежали ему. Иногда Алина незаметно следила за Сашей. Он дремал или был погружен в свои мысли, а Новгородцева раз за разом вспоминала все невероятные повороты, которые привели к их встрече.
Свадьбу, как и предлагала Алина, пышно не отмечали. Новгродцева была очень рада тому, что Эрик тут с ней особенно не спорил. Во-первых, по возвращении в Питер она долго успокаивала мать. Та, свято уверовав в искреннюю и сильную любовь дочери к спорту, была в ужасе от случившегося.
– Как?! Ты же поступила в институт! Ты в профессиональный спорт собиралась! Как ты могла так поступить?! Чем же ты заниматься будешь? Ты же ничего не умеешь! Только лыжи!
Новгородцева возмутилась. Она понимала, что мать права, и от этого негодование ее было еще более сильным.
– Мама, а что ты знаешь обо мне?! Я в интернате с первого класса! Что ты знаешь?
– Знаю, что для тебя понятие «Черная речка» не имеет ни географического смысла, ни исторического, ни литературного! – воскликнула мать.
Алина даже задохнулась. Она ожидала, что мать ее расспросит, возмутится поведением тренера, наконец, пожалеет. Новгородцева думала, что мать махнет рукой и скажет: «Правильно сделала, что ушла! Нельзя, чтобы орали на тебя!» Но Алина услышала совсем другое.
– Мама, ну, может, ты выслушаешь меня?
– Так я все услышала! – возмутилась мать. – Я поняла, что ты неизвестно зачем поступала в этот свой институт. И что профессии у тебя не будет! Ты не готова серьезно трудиться. Мы тебя не научили. Понадеялись на спорт.
– Мама, я только школу окончила!
Мать посмотрела на нее внимательно, а потом сказала:
– Алина, я не понимаю, как ты могла так легко отказаться от того, что любила. От того, что было твоей жизнью. Это не громкие слова. Это понимание того, сколько сил ты вложила в занятия спортом. И еще это беспокойство за твою судьбу. Чем ты сейчас будешь заниматься? Как ты будешь учиться в институте? И зачем тебе он? Какой ты представляешь тренерскую работу? Тренер должен пройти через успех и собственные победы. Тогда ему поверят и подчинятся. Ты ушла из спорта, когда нельзя было этого делать, – на взлете, ты стартовала и сорвалась. Я даже не представляю, чем ты будешь заниматься! Книг ты не читала, математика у тебя никогда не получалась, историю ты не знаешь. Вот, пожалуй, английский выучила. Но, думаю, благодаря спорту – поездки, общение…
Алина во все глаза смотрела на мать. Никогда она не была такой резкой. Алине вообще казалось, что мать всегда держалась в стороне и, зная вспыльчивый, взрывной и в то же время упрямый характер дочери, старалась ее не трогать. А теперь оказывалось, что мать была внимательна и имела к дочери претензии. Новгородцева попыталась справиться с гневом, но не смогла:
– Что ты мне выговариваешь?! Чем ты мне предлагала заниматься, когда я была маленькой? В лес ходить? По сугробам? Мы в театр в город ездили? А на выставки? Ты знаешь, что родители Ирки Кузнецовой специально билеты в московские театры брали и летали на все каникулы туда? Понимаешь, один день – один театр!
– А что еще ее родители делали? – прищурилась Елена Владимировна.
– Многое. И, главное, они жили вместе…
– Алина, ты определись с претензиями – тебе не нравилось, что мы в большой город не перебрались? Что ты в интернате жила? Или что в театр не ходили? А то многовато что-то…
– Мама, дело не в том, что мне не нравилось! Дело в том, что мне кажется, что я везде опоздала! Поздно учить историю и литературу! Поздно выбирать другое занятие! Но я все равно не вижу никакой трагедии в этом!
– Ты обманываешь себя, – прищурилась Елена Владимировна, – ты очень переживаешь, что так рассталась с тренером, не попадешь в сборную, вообще ушла из спорта. Если, конечно, эту твою истерическую выходку можно назвать «уходом». Видишь ли, уход – это что-то достойное, разумное, значительное. А у тебя так… Взбрык!
– Мама! – закричала Алина. – С какой стати ты так называешь мое решение! Я взрослый человек…
– Ты? Взрослый?! – с иронией спросила Елена Михайловна.
– Да, – вдруг спокойно ответила Новгородцева, – я – взрослый человек. Я все свои проблемы решала сама. Если что-то случалось у меня – я не жаловалась. Я не бежала к вам. И к тому же бежать было некуда. Вы были в одном месте, я – в другом.
– Ну, мы опять вернулись к твоим детским обидам. Родители тебя бросили…