– Я все понимаю. Мой совет – осторожно проконсультируйтесь со специалистом. Приступы такой агрессии лучше как-то снимать. Иногда это можно сделать обычной беседой. Или несколькими.
– Она – не псих. Не идиотка. Она очень собранный и волевой человек. Она создана для спорта. И все в своей жизни делала, чтобы им заниматься. Но сейчас она просто устала, – решительно сказала Елена Владимировна
– Нет. Не просто устала. Она очень долгое время подавляла в себе желания, свободу. Спортивная жизнь зарегулирована. Это и диеты, и режим, и необходимость выкладываться, и отказ от свободного времени. А вы знаете, что очень полезно иногда лечь позже обычного, съесть запретное, прокричать во весь голос, просто побеситься. У вашей дочери, похоже, не было такой возможности. Занятия спортом исключают подобные вольности, жизнь в интернате не дает этой возможности – ребенок всегда на виду, на «чужих» глазах, при свидетелях. Дома в выходные для этого мало времени – усталость берет свое. Представляете, что накопилось в ней? Вспомните, были ли у вас с ней беседы по душам. Откровенные. Не формальные – как дела, поешь, сделай уроки. А по-настоящему откровенные? Плюс надо учитывать то, что досталось по наследству.
– В нашем роду психов не было.
– Господи, да при чем тут психи? Тут о душевной организации речь идет. Кто-то толстокожий. А кто-то, несмотря на бравый вид, чувствителен и требует ласки, внимания, сюсюканья. Повторяю, обратитесь к специалисту. Девочку вашу очень жалко.
– Наша девочка выходит замуж, – вдруг сказала Елена Владимировна. Она даже не поняла зачем. Ведь этому постороннему врачу дела нет до их семьи.
– О, что ж, – поднял брови доктор, – значит, нашла убежище. Я не могу больше задерживаться у вас. До свидания.
Елена Владимировна закрыла за ним дверь. Прошла на кухню и заплакала. Реветь она старалась тихо, чтобы не разбудить заснувшую Алину.
Через месяц, когда в Петербурге уже все деревья стояли золотыми, Алина с матерью вылетели в Германию. Было решено, что знакомство жениха и будущей свекрови состоится почти одновременно с бракосочетанием. Елена Владимировна понимала, что противостоять дочери не будет. В силу характера вслух одобрить этот шаг она не могла, но и переубеждать дочь не решилась. Тот самый приступ напугал ее. Елена Владимировна долго размышляла над словами и советом врача «Скорой помощи». Она мысленно согласилась, что Алина устала за этот год, но не приняла совет врача показать дочь специалисту. «Еще чего не хватало! Таскать ее по консультациям! Только хуже сделаю!» – приняла решение Елена Владимировна.
Алина же после случившегося чувствовала себя плохо. К переживаниям и сомнениям добавился стыд. Ей было неловко за свою истерику. В глаза матери смотреть не хотелось. Было бы легче, если бы Елена Владимировна первая начала разговор о случившемся. Например, сказала: «Ну, ты даешь! Зачем так расстраиваться!» или «Ты меня напугала. Но это у тебя случилось от усталости». Елена Владимировна предпочла обойти случившиеся молчанием. Словно ничего и не было. Более того, она как-то (хотя, может, и не нарочно) громко вздохнула, переставляя на полке «травмированные», но уцелевшие фигурки. Алина услышала в материнском вздохе сожаление и даже раздражение. Этот срыв дочери мог бы стать удобным поводом для долгого и теплого разговора с матерью. Но не случилось. Все, что было необходимо рассказать друг другу, осталось в глубине. Поэтому в Граубах они приехали несколько недовольные друг другом. Конечно, Елена Владимировна жалела дочь и беспокоилась за нее, но «отпустить» ситуацию, великодушно принять решение Алины она не смогла. А потому на происходящее в Граубахе Елена Владимировна смотрела несколько критически и с сомнением.
Эрик Фишер, который звонил Алине по два раза в день, встретил их в аэропорту. Он, не стесняясь будущей тещи, радостно расцеловал Алину и сказал:
– Я уже не верил, что ты приедешь!
Алина перевела его слова матери. Та хмыкнула и сказала, что «ничего удивительного – с кондачка такие вопросы, как брак, не решаются».
– Мама сказала, что очень рада тебя вдеть. Ей приятно познакомиться с тобой, она слышала о тебе самые хорошие слова, – Алина «перевела» Эрику слова матери.
Эрик даже покраснел от удовольствия. В своей машине Елену Владимировну он усадил на переднее сиденье.
– Я буду ей показывать наши достопримечательности, – пояснил он.
Алина перевела его слова матери.
– Спасибо, но стоило поинтересоваться, люблю ли я ездить на этом месте, – ответила та.
– Мама говорит, что очень благодарна тебе за твое внимание, – обратилась Алина к Эрику. А сама подумала, что хорошо бы как можно быстрее покончить со всеми формальностями. «И это счастье, что Эрик не знает русского языка!» – порадовалась она мысленно.
Свадьбы у них не было. Алина даже запротестовала, когда Эрик собрался отвезти их в магазин, где продаются подвенечные наряды.
– Эрик, дорогой, – сказала Новгородцева, – я не хочу покупать свадебное платье. У меня есть в чем сходить на церемонию в ратушу. Это очень красивый и строгий костюм солидной марки. И туфли у меня дорогие имеются. И сумочка. Давай сделаем так, как я хочу? Я все же невеста. И я вообще против ненужных трат. Лучше эти деньги пустить на дело. Или потратить на путешествие.
Эрик Фишер упорно протестовал – ему хотелось сделать ей как можно больше приятного. Но практический ум не мог не отметить разумность доводов будущей жены. «У нее деловая хватка», – возрадовался жених.
Елена Владимировна, которую поселили в отеле, дабы она чувствовала себя свободней, в короткий срок изучила город. «Да это село! – сказала она себе, – дочь, с ее энергией, просто с ума здесь сойдет! Это не Петербург!» Мать Алины словно забыла, что долгие годы вся их семья прожила в маленьком поселке, который даже внешне не мог сравниться с ярким и уютным Граубахом. Конечно, Елена Владимировна видела все отличия, но дух противоречия, неутихающее раздражение принятым Алиной решением не позволяли ей увидеть что-то хорошее. Эрик ей не понравился – она сочла его притворщиком. Дурацкая мысль, будто европейский мужчина видит в русской женщине прислугу, не оставляла ее. К тому же на встрече родственников, куда приехали дядя и тетка Эрика, а так же его двоюродная племянница, Алина ухаживала за гостями. Сама испекла пирог, поджарила стейки и самолично сделала лимонад с базиликом. Елена Владимировна с каким-то ревнивым удивлением наблюдала за дочерью. «Удивительно, но дома она в кухню не заходила. И вообще, быт ее не интересовал. А тут – и стейки, и домашний лимонад. Хотя Эрик, судя по всему, не беден, мог бы ужин в ресторане организовать!» – думала она. Елена Владимировна не знала, что именно Алина настояла на такой форме встречи и захотела все сделать сама. Эрику это было приятно, а Новгородцева так усмирила свои нервы и отвлеклась от сомнений. В дальнейшем она полюбит готовить и овладеет искусством «Haushalt» – домашнего хозяйства. В Германии оно доведено до совершенства и действительно считается творчеством.
Сама встреча прошла спокойно. Алина переводила матери то, что говорили ее новые родственники, и старалась, чтобы все себя почувствовали непринужденно и уютно.
Когда гости разъехались Эрик поблагодарил ее:
– Моя тетка – женщина со скверным характером. А я не мог ее не пригласить. И все время боялся, что она что-то ляпнет. Но ты так повела себя, что обезоружила ее.
Алина только улыбнулась. Как только она сошла с трапа самолета в аэропорту Мюнхена, она почувствовала облегчение. «Самое главное я совершила – приняла решение. Даже если я делаю ошибку, я узнаю об этом потом. А сейчас я попытаюсь начать новую жизнь».
Церемония в ратуше была короткой и простой. Жених и невеста оделись нарядно, но без излишней помпезности. Новгородцевой очень шли строгий костюм цвета лаванды и туфли на тонком высоком каблуке. Она даже успела купить себе маленькую шляпку с узкими полями. Елена Владимировна сначала одобрила ее внешний вид, а потом пошутила:
– В этой шляпке у тебя вид инспектора французской дорожной полиции. Это те, кто штрафы на стеклах оставляют.
– А где ты их видела? – Алина даже не обиделась, она скорее удивилась.
– В кино. Французском, – не моргнув глазом, ответила Елена Владимировна.
Вечером был праздничный ужин. Эрик решил всех пригласить в знаменитый мюнхенский ресторан. Вернее, это была пивная, но со вкусной и дорогой едой, торжественной обстановкой и живой музыкой. Алина успела переодеться, и ей было хорошо в обычных брюках и синем кардигане. Каштановые волосы она подняла наверх и приобрела вид девушки из офиса, которая выбралась перекусить в конце рабочего дня. Эрик просто не мог отвести глаз от жены. Он был в нее влюблен. И только слепой этого мог не заметить. Но Елену Владимировну скептицизм не покидал. Алина чувствовала это. Поэтому она с некоторым облегчением попрощалась с матерью на следующий день. Провожали Елену Владимировну они оба – и Алина, и Эрик. В какой-то момент Эрик деликатно отошел, чтобы дать им попрощаться. И сказать бы в этот момент им обеим ласковые слова, обняться и даже поплакать. Но ничего этого они не сделали. Алина не спросила, как мать будет одна теперь в новой квартире, не пожалела ее, не заверила, что «они все равно близко, каких-то три часа лету», и не позвала ее чаще приезжать. Елена Владимировна дочь поцеловала, еще раз поздравила, но не сказала теплых слов, не прижала к себе.
Что это вдруг с ними случилось, никто так и не понял. И никто не подумал, что это отчуждение случилось давно, когда Елена Владимировна, переживая смерть любимого мужа, как-то выпустила Алину из виду. Может, их отношения расстроились еще раньше, когда дочь взрослела в интернате, обороняясь от дружеско-вражебной среды одноклассников, или пыталась победить любой ценой в самых незначительных соревнованиях. Но никто об этом не знал, никто ее о том не расспрашивал. Так или иначе, сейчас они с матерью были родными, но далекими.
– Мама, сейчас такое время, что интернет… все эти мессенджеры… В любое время можно связаться,