– А таких здесь много бывает? – ужаснулась Галя, ерзая на больничной койке. Рубцы под повязками ужасно чесались.
– Больше, чем хотелось бы, – буркнул Ильин. – Место у нас… нехорошее. И частенько я вынужден придумывать очередную чушь. И ничего. Несколько раз премию даже выписывали.
– То есть вы во все это верите?
– Не важно, во что я верю, – сказал Ильин, – важно, во что верит начальство. Как вам тут, персонал не обижает?
Галя покачала забинтованной головой:
– Я же здесь своя. Обхаживают, будто дочку Ельцина. И Кате ночевать разрешили.
– Ну понятно, – усмехнулся Ильин, – раньше вы были женой убийцы, а теперь стали жертвой ментовского беспредела. Кстати, у вашей Кати в школе кавалер появился. Некто Стас. Она вам не говорила?
– Говорила. Портфель за ней носит.
– Если б только! – вздохнул Ильин. – Этот бандюга колотит ее обидчиков так, что уже пару раз попадал к нам в детскую комнату. Хотя вообще-то он молодец. Я папашку его знал. Мировой был мужик, даром что алконавт… Ладно, давайте-ка снова повторим мою дурацкую историю. На всякий случай.
– Да уж… – протянула мама. – Полюбуйся. Я Ван Гог.
Катя засмеялась:
– Такая же рыжая!
Мама поправляла отросшие пряди, пряча рубец на месте уха. Волосы горели медью, и Катя невольно залюбовалась ею. Когда врачи впервые разрешили посетить маму, она испугалась – и вовсе не из-за капельниц и бинтов. Мама была весела, отчего Катя сперва решила, что она не выдержала и повредилась в уме. Она не рассказывала всего, но несложно догадаться, что с ней делал папа.
Галя и сама удивлялась, что после всего смогла сохранить рассудок. На память о пережитом остались только страшные сны.
Детдомовская закалка, решила она. Наверное, в этом все дело. Мы гнемся, но не ломаемся. Иногда быть безродной девчонкой не так уж и плохо.
В последний раз они сидели на скамеечке у реки под кроной плакучей ивы. У их ног стояли собранные чемоданы. Вечерний ветерок шевелил листву, и прорезавшие ее лучи заходящего солнца, колеблясь, ложились на оливково-зеленую водную гладь, по которой маленькими суденышками скользили утки.
Катя вздрогнула.
– Что? – спросила Галя.
– Бабушку жалко.
Ах да! Та самая история про ведьмовские уроки.
– Думаю, бабушка не страдает, – ответила Галя. – Она все-таки совершила хороший поступок… в конце концов. Жизнь мне спасла. Думаю, ей зачтется.
Она надеялась, что это так. Не хотелось об этом думать. Не хотелось думать о Марке, его матери, Дубовике… Они сгинули, а вместе с ними – и все дурное. Яко тает дым.
Было здорово просто жить.
Катя положила голову ей на плечо и счастливо вздохнула. Галя обняла дочь рукой за плечи и крепко прижала к себе, глядя на струящиеся мимо воды реки.
– А знаешь что? – сказала она. – Курить я все-таки брошу.
Кровавые мальчики
Иногда мне снится кровавый дождь.
Во сне мне снова шестнадцать, и мы с моими друзьями, Цыганом, Валькой и Мартыном, в чем мать родила стоим посреди бескрайнего зеленого луга под лиловеющим грозовым небом. И младшая сестра Мартына, Таня, тоже здесь, и тоже совершенно нагая. Она кружится в танце под I Will Survive Глории Гейнор. Торчащие уши, загадочная улыбка и щетинистый ежик волос, за который мы прозвали ее Стрижкой. Тетя Зина, их мать, стригла ее почти налысо, иначе Таня начинала выдирать себе волосы. Она была, как сейчас бы сказали, «особенная», проще говоря – не дружила с головой.
Из клубящейся грозовой тучи выхлестывает огненная плеть, вспарывая небеса, которые отвечают раскатистым треском. Гром гуляет над лугом, заглушая голос Глории, небо прорывается дождем, а Стрижка начинает кричать.
Тяжелые капли разлетаются вязкими брызгами, собираясь в ручейки и насыщая воздух запахом меди.
Потому что дождь идет кровавый.
И некуда укрыться от него в чистом поле, да мы и не пытаемся. Мы протягиваем руки, ловя ртом небесную кровь, смакуя ее медный привкус и позволяя алым струям стекать по нашим обнаженным телам, мы собираем ее в горсти и брызгаемся друг в друга, хохоча в диком восторге.
Кровавые мальчики танцуют под кровавым дождем.
А Стрижка кричит, кричит, кричит…
Этот кошмар преследует меня уже тринадцать лет. С тех пор я успел выучиться, похоронить отца, жениться – а он по-прежнему со мной.
Лелю всегда пугали мои кошмары, особенно когда она забеременела. В постели она ложится ко мне спиной – боится, что я, мечась во сне, нечаянно садану ее в живот.
В то утро крик неожиданно перерос в пронзительную телефонную трель. Я с трудом разлепил глаза.
Шум дождя никуда не делся. За окном брезжил сырой рассвет. Нормальный осенний дождь – дрожащие на стекле капли были чистые, прозрачные.
Недовольно засопев, Леля выпростала руку из-под одеяла и нашарила телефон.
– Да? – сипло сказала она и тут же сунула трубку мне, толкнув в спину упругим круглым животом. – Саш, это тебя.
Моя рука тряслась, когда я подносил трубку к уху. Каким-то образом я уже знал, кто звонит.
– Салют, мерзавец, – сказал Цыган.
Родной город встречал меня темнотой и моросью. Размытые огни фонарей ложились на мокрый асфальт дрожащими отсветами. Но меня трясло не от сырости. Сунув руку в карман, я нащупал шокер, заранее приобретенный на случай, если дело примет совсем уж скверный оборот. Пистолет был бы надежнее, да где ж его достанешь в нашу эпоху стабильности?
Кафе «Коко» возле станции, где назначил встречу Цыган, представляло собой невесть как уцелевший уголок девяностых с липкими белыми столиками и допотопной холодильной витриной. Увы, ее надсадное гудение не могло заглушить голос Кати Лель, завывавшей, как кошка в течку. Оставалось только надеяться, что здешняя стряпня получше музыки. Кроме меня и полусонной тетки-официантки, в кафе не было ни души. У официантки были мелированные волосы, мешки под глазами и мешковатая же фигура; ее хмурое оплывшее лицо показалось мне смутно знакомым, а может, она просто походила на всех замотанных тружениц общепита разом. Судя по подозрительным взглядам, которые она украдкой бросала на меня, я ей тоже не приглянулся.
Сидя у окна, я ковырял вилкой в тарелке, когда за мой столик тяжело опустился Цыган.
В нем мало осталось от Марата Михайчака, разбитного паренька с шапкой смоляных волос и шебутным блеском в глазах, с которым мы росли в одном дворе. Один глаз сохранил блеск, теперь, скорее, лихорадочный, другой был подернут бельмом и пересечен наискось багровым шрамом, а волосы липли к землистому черепу жидкими мышастыми прядями.
Он сидел молча, изучая меня и барабаня по столу узловатыми пальцами. Я накрыл ладонью вилку и отодвинул подальше. Цыган в принципе имел моральное право всадить ее мне в глаз. И подобное желание уже высказывал.
Его губы скривила усмешка.
– Смотри, не зассал. – Он перевел хищный взгляд на содержимое моей тарелки. – А это что?
– Курица.
– Не возражаешь?
Я не возражал. Благо уже съеденное просилось наружу. Схватив окорочок, Цыган впился в него зубами. Я отметил, что многих недостает, а остальные – потемневшие и сколотые. Раньше зубы у него были на зависть, крепкие, белые. Цыганские.
Любовные стенания Кати Лель невпопад сменились хриплым голосом Шевчука. «Осень», конечно же, затаскана до неприличия, но я обрадовался дяде Юре как старому другу… настоящему, а не тому страшному призраку, что сидел напротив меня.
Призрак в два счета обглодал кости и зычно, совершенно непризрачно рыгнул. Обтер руки о полы зашмыганного темного пальто и снова вперился в меня немигающим оком. Я бросил тоскливый взгляд в окно, за которым сеяла стылая морось.
– Как ты меня нашел? – выдавил я наконец. – И кто тебе дал мой телефон?
Он подмигнул здоровым глазом. Выглядело это жутко.
– Много будешь знать – скоро состаришься.
– Чего ты хочешь?
– А соскучился. Своей чего наплел?
– Что еду навестить приятеля.
– Тамбовский волк тебе приятель! – сухо рассмеялся Цыган. – Тебя когда-нибудь долбили в задницу? Знаешь, это больно. Душа исходит криком. А потом становится наплевать. Пусть трахают, лишь бы не били.
– Послушай, я все понимаю, но…
– Ша! – бросил он, поковыряв в зубах желтым отросшим ногтем. – Я еще не закончил. Не возражаешь?
Возражений у меня опять не нашлось. Мелькнула даже надежда, что, излив душу, он отвяжется.
– Помнишь… – Его голос дрогнул. – Помнишь ту песню, что Мартын тогда поставил?
– I Will Survive.
Я не забыл бы даже после лоботомии.
– Верно, – кивнул Цыган. – Что означает «выживу». Вот это я себе твердил в камере каждую ночь. У нас сразу началась активная половая жизнь, настолько активная, что Валька не вынес такого счастья. Ему сперва разбили очки. Он плакал и сжимал их в кулаке, пока его трахали. Потом нас заставили кукарекать… Ночью он взял осколок побольше, и я не стал его останавливать.
– Мне очень жаль… – пробормотал я.
Жуткий оскал исказил лицо Цыгана, его рука внезапно метнулась под стол. Что-то холодное, острое пощекотало мне ногу через ткань брюк и ужалило бедро.
– Не бойся, милый… – протянул он с отвратительным жеманством. – Если ты еще раз не вякнешь, как тебе, сука, жаль, я не выпущу тебе яйца в ботинки.
– Все хорошо? – спросила официантка, протирая стакан. Наверное, заметила мой дикий взгляд и капли пота на лбу. Мне показалось, что у нее дрожат руки.
Острие чувствительно надавило на бедро.
– Да, – выдавил я. – Это мой старый друг.
Она покосилась на Цыгана. Тот состроил самую невинную мину – насколько возможно со шрамом в пол-лица и бельмом на глазу. Официантка пожала плечами, решив, очевидно, что ее хата с краю, и отвернулась.
Свободной рукой Цыган взял мою чашку.
– Помянем покойного Валентина Смирнова! – Отхлебнув, скривился. – Тю, ты туда нассал, что ли? На вкус чисто моча.
– Ты обещал меня не трогать. – Мой голос дрожал. – Вас бы все равно посадили, пойми. И это я пытался вас остановить, забыл?