— Слушай, Валерон, а если тебя перекрасить? — предложил я. — Черный — прекрасный цвет для спутника мага.
— Не выйдет, — помотал он головой так, что уши на пару мгновений превратились в хаотично машущие крылья. — Ты можешь покрасить воздух? Я буду окрашиваться с таким же успехом. Я уже почти смирился с этим телом. Лучше быть болонкой, чем не быть. А тебе лучше иметь в призрачных помощниках меня, чем кого-нибудь другого. Или вообще не иметь.
— Нужно твое появление как-то семье объяснить.
— Проще простого. Скажешь, что я прибился к тебе на дирижабле и нас выставили вместе. Типа, найдется хозяин — отдашь, но не выбрасывать же на улицу.
Он ткнулся носом в пустую коробку, но поскольку оттуда уже исчезли даже крошки, то только тихо вздохнул и облизнулся. А потом лапой прихлопнул крышку и спрятал в самое надёжное место — в себя.
— Ага, мне так сразу и поверят, как только увидят разговаривающую собаку.
— Открою тебе страшную тайну. — Он приблизился ко мне настолько, что ткнулся мокрым носом в щеку. — Кроме тебя, никто не слышит от меня речь, только лай.
— Хорошо бы еще никто не видел, — намекнул я.
— Любой каприз за вашу энергию по двойному тарифу, — отбрил Валерон. — И вообще, ты ничего не понимаешь в собаках. Я прекрасен. Ты только посмотри на эту шелковистую шерсть. А нос? Ты видел когда-нибудь нос такой совершенной формы?
Похоже, Валерон со своим новым телом освоился куда быстрее, чем я со своим. Все стадии — отрицание, гнев, торг, депрессию и принятие — прошел за ночь. Правда, я подозревал, что депрессию он пропустил — не похож был Валерон на создание, склонное унывать при любой возможности.
— Видел еще более совершенной — у себя.
— Горные вершины… — противно захрипел Валерон.
— Горбинка — признак аристократизма.
— Естественно, у Вороновых других признаков нету. Так как, выделишь энергии для невидимости, чтобы не комплексовать на моем фоне?
Похоже, этот призрачный помощник был призванным демоном на редкость противного характера. Зато после спора с ним я почувствовал себя куда уверенней. Легко стать уверенным на фоне мелкой шавки, пока та не разевает пасть.
— Меня устроит, если ты покинешь незаметно дирижабль. Дальше легализуем как-нибудь. Миску не обещаю, но самый красивый розовый ошейник с сердечком найдем.
— Эй, почему розовый? — забеспокоился Валерон. — Мне черный нужен, на крайняк — голубой.
— К твоей неземной красоте только розовое подойдет.
— Понял. Больше не наглею. Но чтобы никаких розовых ошейников.
— Договорились. Сам выберешь.
— И корзинку, — подозрительно уточнил Валерон.
— В корзинках спят только нежные собачьи барышни, настоящие кобели дрыхнут на прикроватном коврике.
Внезапно я вспомнил, что у Пети около кровати не было даже половичка, а значит, Валерону придется стать еще брутальнее. Можно сказать, из него получится практически собачий йог.
— Сразу понял невыгодность нашего договора, — грустно вздохнул Валерон и положил морду на передние лапы, изображая вселенскую печаль.
Долго он так не пролежал, потому что стюард в коридоре зычно прокричал: «Начинаем снижение, будьте осторожны и не покидайте каюты».
Снижение пошло резковато, поэтому Валерон принялся ездить по столику, пытаясь за что-нибудь удержаться и возмущенно ругаясь. Прав был половой по поводу летных качеств этого пилота — в прошлом полете снижение было почти незаметным. В башню этот дирижабль ткнулся так, что Валерон подлетел и все же шмякнулся на пол. А ведь я с самого начала ему предлагал уйти в нематериальный вид. Пожадничал — и вот результат.
— Дамы и господа, мы прибыли в Верх-Иреть. Стоянка полтора часа.
Какая-то дама высунулась в коридор и принялась визгливо возмущаться посадкой. Валерон решил, что при таком звуковом сопровождении его никто не заметит, и выскользнул из каюты вслед за мной. Стюард действительно стоял к нам спиной, поэтому мы беспрепятственно добрались до выхода из дирижабля и перешли в причальную мачту. В этот раз лифт работал, но поскольку в нем уже кто-то поднимался и делал это очень и очень небыстро, то я опять решил спуститься по лестнице. Валерон припустил за мной, смешно пыхтя и перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, как настоящая мелкая собачка. Единственное отличие — к концу лестницы он даже не запыхался, зато я узнал ряд выражений, принятых у воплощенных духов, когда те очень злятся.
Я не успел оглядеться, как кучер Антип подогнал экипаж отчима, куда я сразу залез, а Валерон быстро запрыгнул. Кучер его заметил и заволновался.
— Барич, выпните энту шавку.
— Сам ты шавка! — злобно рявкнул Валерон.
— А лаит-то как противно. Вот я тебя.
Он замахнулся кнутом, но я остановил его словами:
— Антип, это моя собака.
— Господи… — Он аж перекрестился от избытка чувств. — Да рази ж енто собака? Собака — она большой должна быть и пользу приносить. А ента… Шавка, как есть шавка. Где вы енту пакость взяли?
— Это моя собака, — повторил я. — И не тебе ее обсуждать.
Он поскреб в затылке.
— Обсуждать, мож, и не мне, но жить-то она при конюшне будет.
— Я — не она! — ощерился Валерон. — И никаких конюшен. Петр, скажи ему!
— Антип, это комнатная собака. Он будет жить в доме.
— Господь с вами, барич, собака — и в доме? Да где это видано? Хотя, бают, у губернаторши тоже ейная шавка в доме живет. Токмо не дело енто.
— Антип, мне пешком идти? Поехали.
Экипаж с места наконец тронулся, но Антип ворчать не перестал. Боялся, наверное, что хозяин дома будет резко против собаки и ее подкинут на конюшню. Что характерно, результатами поездки кучер даже не поинтересовался, настолько был уверен, что Петя съездил напрасно. В Петином характере хвастовство присутствовало, поэтому я решил не молчать.
— Антип, ты все про собаку и собаку, а про главное ты и забыл.
— Енто про что?
— Я куда ездил?
— В Аннинск, в Лабиринт. — Он замолчал, потом сообразил, резко повернулся и вытаращился: — Неужто получили, барич?
Хорошо, что в таких повозках руля нет, а то съехали бы мы с дороги как пить дать, а так умная лошадка трусит себе вперед, не обращая внимания на придурков за спиной.
— Получил. — Я гордо указал на значок, приколотый к тужурке. — Кучу бумаг выдали.
— Неисповедимы пути твои, Господи. — Перекрестился кучер. — Не зря, значится, слетали-то. Удача вам привалила, барич. Да еще какая. Господь к вам милостив.
И он завел долгую шарманку, восхваляя бога и его дар. Признаться, это меня здорово нервировало, потому что я получил от бога не столько дар, сколько проблемы.
— Дурень, — проворчал Валерон, но совсем тихо, чтобы не привлечь к себе внимание Антипа опять. — Назвать меня — шавкой?
Он глухо зарычал, глаза его покраснели, и я испугался, что он применит свое единственное боевое умение — плевать огнем — прямо в спину кучера.
— Валерон, тихо! — шикнул я. — Веди себя как нормальная собака. А то тебя сейчас из экипажа выбросят, придется бежать ножками, а они у тебя намного короче лошадиных.
Завел, блин, питомца. Полное несоответствие формы и содержания.
— А я что? Я ничего… — скромно сказал Валерон, запрыгнул на сиденье рядом со мной и принялся осматриваться, притворившись маленькой несчастной собачонкой.
Осматривать было что, потому что этот город выглядел куда представительней Аннинска, и куда больше — пешком до дома отчима я бы несколько часов добирался. Деревянные дома встречались только на окраине, а чем ближе к центру, тем дома становились богаче и вычурнее. Иной раз, конечно, здание было всего лишь доходным домом, в котором снимали квартиры семьи с разным достатком в зависимости от размера квартиры и расположения, но и домов знати и нетитулованных богачей хватало. Мой отчим относился ко второй категории и был, наверное, самым богатым человеком в этом городе. Основу его состояния сделала сталелитейная промышленность, но Юрий Владимирович не брезговал и другими направлениями, в которых видел выгоду. Так, ему принадлежали крупные паи железнодорожной компании и Верх-Иретского частного коммерческого банка. Вообще, он был человеком, о которых говорят: «Деньги к нему липнут сами». Правда, даже при липнущих деньгах работе ему приходилось уделять очень много времени, поэтому я подозревал, что увижу его сегодня не раньше вечера.
Но я ошибался, потому что стоило мне войти в дом, как дворецкий сразу сообщил:
— Петр Аркадьевич, Юрий Владимирович ожидают вас в кабинете.
Честно говоря, я удивился: не такой я был значимой персоной в глазах отчима, чтобы ожидать моего появления. Он же не рассчитывал, что я приеду с магией?
— Это животное с вами?
— Сам ты животное! — рявкнул раздраженно Валерон. — Грубое и неотесанное животное.
— Со мной, — подтвердил я. — Попрошу его не обижать. Валерон — очень чувствительный песик.
— Сам ты песик!
— Валерон, за мной, — скомандовал я. — И прекрати тявкать не по делу.
За это время я почти полностью впитал в себя знания и чувства Пети, поэтому вопроса, где расположен кабинет, не возникло. Когда я туда вошел, обнаружил, что отчим не один: на стуле вальяжно расположился незнакомый господин с дорогим кожаным портфелем на коленях. И остальное в его облике просто-таки кричало о хороших доходах: холеное лицо, костюм явно индивидуального пошива, начищенные до блеска ботинки дорогой кожи.
— Доброе утро. — Я изобразил приличествующий случаю поклон. — Юрий Николаевич, Осип сказал, что вы хотите меня срочно видеть.
— Ну наконец-то, — обрадовался он. — Петя, господин Фырченков является душеприказчиком твоего деда, князя Воронова, скончавшегося 24 июня.
— Примите мои соболезнования, Петр Аркадьевич, — сказал названный господин, причем в голосе его мне послышалась издевка.
— Благодарю вас, — коротко ответил я. — Так что вам поручено мне передать?
— Какой торопливый молодой человек, — поощрительно улыбнулся он. — Сразу к делу. А поручено мне передать вам осколок Реликвии.