уставился на инспектора. Но тут у меня опять невыносимо заболела голова, а к горлу подступила тошнота. Я оперся руками на стол и задрожал, сдерживаясь из последних сил, однако по моим щекам заструились слезы досады и печали.
Инспектор Тани принялся ругать меня на все лады. Местные хулиганы из шахт трусливо звали его за глаза «дьявол» или «крокодил». Но я не боялся инспектора и молча слушал его выкладки. Он объяснил, что тем утром, около половины девятого, к маме, как обычно, пришли несколько учениц, но двери были заперты, о чем они дали знать хозяину. Тот окликнул маму с черного хода, однако ему никто не ответил. Тогда он вошел внутрь и заметил белые ноги, болтающиеся над лестницей, которая вела на кухню. Напуганный и бледный, он сразу же помчался в полицию. Пришли полицейские. Они сразу заметили, что засов, на который запирается дверь черного хода, валяется на полу. Полицейские собирались осмотреть второй этаж, но увидели маму: в одной сорочке, она висела в петле из пояса оби, перекинутого через верхние перила. Я же, ни о чем не подозревая, спал в это время, раскинувшись на полу…
Тело мамы обследовали. Оказалось, что ширина борозд на шее не совпадает с шириной пояса. К тому же постель ее оказалась в беспорядке. Было похоже, что маму сначала задушили, а потом уж повесили, чтобы инсценировать самоубийство. Однако следов проникновения в дом обнаружено не было. Из этого следовало только одно: я — главный и единственный подозреваемый.
Затем следователь сказал, что, судя по количеству отметин на шее, маму душили долго и мучительно, а значит, находясь рядом, я бы непременно проснулся. Потом мне стали задавать вопросы. «Почему это ты проспал на три часа больше обычного? Собирался всех обмануть, имитировав суицид? Быть может, есть женщина, которой ты нравишься? Или положил глаз на хорошенькую ученицу и поссорился из-за этого с матерью? Или хотел ее денег? Сколько ты получал на карманные расходы? Да и твоя ли это мать, вообще? А может, ты выдаешь любовницу за мать? Признавайся!» И прочий бред…
Голова моя будто онемела. Понурившись, я размышлял, может ли человек убить кого-то против собственной воли. Неужели я, не просыпаясь, прикончил собственную мать?! Со словами «подумай-ка над этим!» меня поместили в камеру предварительного заключения.
Я проспал весь день и всю ночь и ничего не ел. К завтраку, что принесли на следующее утро, я тоже не притронулся, потому что болела голова. Но потом я проголодался и с большим аппетитом пообедал (головная боль к тому времени утихла). А вечером ко мне пришла женщина — один в один моя мама! Это была ее сестра, моя тетя, которую я видел первый раз в жизни. Она задала мне тот же вопрос, что и вы (доктор В.): «Тебе что-нибудь снилось?» Однако я ничего не сумел вспомнить и ответил «не знаю». Тогда я не понимал, что преступник усыпил меня с помощью эфира…
На следующий день пришли вы и мой учитель из средней школы, Камати-сэнсэй. Еще через день появился человек из суда и стал задавать вопросы. Он вел себя так добродушно, что мне показалось, будто меня вот-вот выпустят на свободу. Я так хотел попрощаться с мамой, но позавчера, когда я вернулся домой, ее тело уже предали огню… У меня даже не осталось ни одной ее фотографии. Как же горько, что я никогда ее не увижу! Правда, тетя сказала, что заберет меня завтра с собой в Мэйнохаму, где живет моя двоюродная сестра Моёко. Возможно, с ними мне будет не так одиноко…
Больше всего меня увлекают иностранные языки, и я обожаю читать романы, особенно По, Стивенсона и Готорна. Хотя все говорят, что это старье… Недавно я решил, что стану изучать психиатрию в университете. Раньше я хотел заниматься филологией, чтобы, выучив иностранные языки, отправиться вместе с мамой на поиски отца… Но мама умерла, так ничего и не рассказав о нем. По правде говоря, я очень подавлен и не знаю, кем быть… Не то чтобы я не любил японский или камбун[80]… но я не занимался ими после окончания средней школы. Еще я люблю историю и естественные науки, а вот география, физика и математика мне совсем не нравятся. Но хуже всего у меня с пением, хотя я люблю музыку. От хорошей западной музыки (у меня есть пластинки) я получаю такое же удовольствие, как от знаменитых картин. Когда мама бывала в приподнятом настроении, она пела народные песни вместе с ученицами, и мне очень нравилось их слушать (краснеет).
До сей поры я ничем не болел, и мама тоже никогда не болела чем-то серьезным.
Схожу к Камати-сэнсэю, хочу поблагодарить его за то, что навестил меня в полицейском участке.
Документ № 2. Беседа с Яёко Курэ, теткой Итиро Курэ.
Время и место те же. Итиро Курэ вышел.
Это просто сон какой-то… Разумеется, Итиро — сын моей младшей сестры. Глаза и нос — ее, а голос как у нашего отца…
Несколько поколений наших предков выращивали рис в Мэйнохаме. Не думаю, что уж очень давно. Мама умерла совсем рано, а папа — на Новый год, когда мне было девятнадцать. Тогда мы с Тисэко остались вдвоем (смотрит на табличку с посмертным именем). В конце того же года я вышла замуж за Гэикити, его тоже уже нет в живых, а сестра исчезла, оставив мне такое письмо: «Я уехала в Токио заниматься вышивкой и рисованием. Замуж выходить не собираюсь, не волнуйся». Это было на новый, 1907, год, с тех пор мы и не виделись. Потом я слышала, будто ее встречали в Фукуоке, но как знать…
Она и правда любила вышивку и рисование. Как и говорил Итиро, моя сестра была очень смелой и сильной духом. В семнадцать лет она выпустилась из префектуральной школы, где была первой ученицей. Если уж она за что-то бралась, то увлекалась этим до безумия. Романы читала запоем, постоянно рисовала. А вышивкой она заинтересовалась еще в начальной школе. Бывало, засидится на веранде до глубокой ночи, все не может оторваться от работы! Сестра любила вышивать остатками хлопковых ниток картины, которые, она срисовывала с храмовых фусума[81].
Когда я вышла замуж, сестра, видимо, решила посвятить себя рукоделию, она ненавидела грубую работу в поле. Получается, тогда я видела ее в последний раз…
Сестра не была домоседкой, к тому же наши ворота выходили на оживленную улицу, поэтому никто и не заметил, как она ушла…
О том, что в конце 1907 года где-то в Комадзаве, недалеко от Токио, сестра родила сына, я узнала в деревенской управе. Пытаясь их разыскать, я пошла в полицейский участок, но там мне сказали, что дом по указанному адресу уже долгое время сдается. Я отправила туда письмо, но оно вернулось назад, и я прекратила поиски.
Не знаю, где сестра взяла документы и выписки из реестра, чтобы отдать Итиро в начальную школу, но вестей от нее больше не было.
В двадцать три года я родила дочь, и в тот же год умер мой муж. С тех пор мы живем с Моёко вдвоем.
О случившемся я узнала из газет и тут же, будто во сне, прибежала к вам. Мне задавали много вопросов, и я рассказывала все без утайки.
Когда я впервые увидела Итиро, у меня на глазах выступили слезы. А спросила его о сне я вот почему. Помню, как-то раз один молодой батрак читал у нас дома всякие новости о кино, и там рассказывалось о сомнамбулизме. Это что-то не наше, западное… Тогда я не совсем поняла, а батрак засмеялся и объяснил: «Когда сомнамбула делает что-то плохое, он в том не виноват. Почему бы мне самому не притвориться сомнамбулой?!»
Я вспомнила об этом разговоре и подумала: расспрошу-ка на всякий случай Итиро. Конечно, не женское это дело, но я так хотела ему помочь (краснеет). Как же хорошо, что Итиро признали невиновным! И вскрытие доказало, что сестра моя вовсе не была распутной! Меня это очень утешило… Я устроила поминальную службу и хотела бы поблагодарить всех, кто помогал…
Вчера пришло письмо из Токио, от хозяина дома «Омия». Помимо приношения покойной, там было вот что (текст приводится в сокращении): «Недавно приходили чиновники из министерства императорского двора, чтобы попросить вашу сестру о починке одежды. Я отправился было на ее поиски, но тут явились полицейские и рассказали о произошедшем, что крайне меня озадачило».
Прочитав это, я подумала, что хозяйка, которая так заботилась о моей сестре, уже умерла… Ах, если бы только сестра осталась жива! Все бы в ее жизни наладилось… А того злодея, что убил ее, я бы растерзала на части! (Рыдает).
У нас с дочерью больше не осталось родственников, и теперь Итиро будет мне как сын! Я сделаю все, чтобы дать ему достойное воспитание! Теперь я буду жить ради моей единственной дочери и ради него, несчастного сироты (всхлипывает)…
Документ № 3. Беседа с г-жой Мацуко Мацумурой (директором пансиона для девочек «Изумрудная нить»)
Дата и время беседы: тот же год, четвертое число того же месяца.
Место: Сото-Мидзутяя, г. Фукуока.
Перепечатка вырезки из утреннего выпуска газеты «Гэнъё симпося».
Та барышня, что прекрасно вышивала, ходила к нам не просто давно, а очень давно, еще в годы войны с Россией. Мне было тогда лет тридцать, и я мало что помню. Да… А ей было семнадцать или восемнадцать… Нет, она не была особенно примечательной: маленькая, худенькая такая, миловидная. Звали ее Мигива Нидзино. Да-да, «радужный край», именно так. Редкое имя, потому и запомнилось. Кроме нее, надо сказать, эту нуи-цубуси никто не умел делать…
Работ Нидзино-сан совсем не осталось… Я тогда не понимала, какую ценность они представляют, и думала, что девчонка попусту тратит время и силы. Помню, как-то раз она за два месяца вышила маленький шелковый платочек в пять сунов для школьной ярмарки. Мы назначили цену в двадцать иен, но никто его не купил… Ох, как я теперь жалею! Я бы тоже хотела выучиться этому искусству.
Но Нидзино-сан не только вышивала прекрасно, она и писала лучше, чем сам Оно Гадо[82]