Вчера наш господин сказал, что на соревновании пробудет недолго и вернется самое позднее к двум. Пробило три, но он так и не появился. Молодой господин никогда бы так не оплошал, и я забеспокоился, не случилось ли чего, но мне отвечали: наверное, соревнование началось с опозданием, потому и пришлось задержаться. Однако до сей поры он был очень обязательным, и я все-таки волновался, но дел было невпроворот, и это меня отвлекло.
Погода в тот день, скажу я вам, переменчивая была. Все небо вдруг потемнело, и ясный весенний день вдруг стал мрачным, словно вечер. Госпожа, которая должна была стать назавтра тещей молодого господина, тоже что-то заподозрила. Она подозвала меня и, вытирая мокрые руки, сказала: «Итиро уже взрослый, должен бы сам все понимать, а его до сих пор нет! Сходи-ка поищи его». Тогда я отложил починку бамбуковых пароварок, выкурил сигаретку, надел соломенные сандалии и отправился. На часах было уже четыре. По узкоколейке я доехал до Нисидзин-мати, вышел в Имагавабаси и заглянул к младшему брату (он держит лавку дешевых продуктов). Я спросил, не видал ли он нашего молодого господина, и тогда брат с женой рассказали: «Два часа назад проходил мимо — шел пешком куда-то на запад, на поезд не сел почему-то. Мы его впервые видели в студенческой форме. Все наглядеться не могли, даже на улицу вышли! Хорошим зятем будет».
Вы же знаете, что наш молодой господин дым паровозов на дух не переносит, он и в школу пешком по рисовым полям ходил аж из Мэйнохамы! Говорил, что, мол, полезно для здоровья. Но от Имагавабаси до Мэйнохамы где-то один ри[86], чтоб добраться своими ногами, двух часов никак не надо.
Когда я отправился обратно, была уже половина пятого. Я шел вдоль национального шоссе и добрался до каменоломни, что находится на берегу моря неподалеку от Мэйнохамы. Там вырезают мягкий темный камень (его так и называют — песчаник из Мэйнохамы). Если поедете из Фукуоки или отсюда, обязательно увидите. Утесы на той каменоломне ну точно ширмы… И вот я заметил на их фоне фигурку в черной квадратной шапочке и студенческой форме.
Зрение у меня хуже некуда, но все-таки я не ошибся. Уже был закат. Я подошел поближе и разглядел молодого господина. Он сидел на камнях и держал в руках какой-то свиток. Я полез по наваленным камням и, когда оказался прямо над молодым господином, вытянул шею и заглянул в этот длиннющий свиток. Но он был абсолютно пустой! Ни строчки! А молодой господин пристально вглядывался в него, будто бы что-то искал.
Признаться, слыхал я о проклятом свитке, который будто несет беду роду Курэ. Да вот уж не думал, что он взаправдашний! Честно говоря, со зрением у меня совсем беда, потому-то я тянулся, надеясь потихоньку разглядеть все как следует. Но сколько ни тер я свои глаза, как был свиток пустым, так и остался!
Чудеса, да и только! Решил я спросить у молодого господина, что же такое он разглядывает, и быстренько спустился по камням. Сделал крюк для приличия и встал прямо перед ним, да только он не заметил меня и повернулся к закату — видно, крепко о чем-то задумался, держа обеими руками раскрытый наполовину свиток. Я откашлялся и окликнул его: «Молодой господин!» Тот удивился, долго смотрел на меня, потом улыбнулся, будто наконец узнал, и сказал: «Здравствуй, Сэнгоро. Почему ты здесь?» Затем он свернул свиток и перевязал его шнурком. Тогда я подумал, что молодой господин занят чем-то важным и потому рассеян. Я сказал, что хозяйка волнуется, и, указав на свиток, спросил, что это такое. Молодой господин слушал, задумчиво рассматривая гору Сэфури, но тут будто очнулся и, глядя то на меня, то на свиток, произнес: «Это? О, это очень важный свиток! Я закончу работу и вручу его императору. Никто не должен его видеть!» Сказав это, он положил свиток в карман под пальто.
Я перестал понимать, что происходит, и возразил: «Но там же ничегошеньки нет!» Молодой барин слегка покраснел и с деланной усмешкой ответил: «Когда придет время, вы все поймете. Там очень занимательные истории и страшные иллюстрации. Мне сказали, я должен увидеть его перед свадьбой… Вы все поймете… Вы все поймете…»
С одной стороны, я не понял ничего, а с другой, как будто бы понял все. Голос молодого господина звучал необычно, и выглядел он рассеянным, поэтому я посчитал возможным спросить: «А кто же дал вам этот свиток?» Он пристально посмотрел на меня округлившимися глазами и несколько раз моргнул, будто пришел в себя. Запинаясь, словно думая в это время о чем-то, он со слезами на глазах ответил: «Это был знакомый моей покойной мамы… Мама втайне вручила свиток ему на хранение и велела отдать потом мне. Он сказал, что мы еще увидимся… и тогда он скажет, как его зовут… Но я знаю, кто это был! Однако больше не скажу ничего. Ни за что! И ты тоже никому ничего не говори. Хорошо? Пойдем, пойдем».
Молодой господин засуетился и поспешил по разбросанным камням. Шагал он так быстро и уверенно, будто в него вселился какой-то дух! Теперь-то я думаю, что это были первые признаки…
Когда молодой господин пришел домой, он сразу сказал хозяйке: «Вот и я… опоздал немного». Та спросила: «Ты встретил Сэнгоро?» И он ответил: «Да, в каменоломне, вот он идет», — указал на меня, а потом направился к новому дому.
Хозяйка, похоже, успокоилась. Она поблагодарила меня за хлопоты и не стала ни о чем расспрашивать. Затем она сделала знак Моёко. Та вытирала миски и застеснялась, что на нее все смотрят. Она поднялась с чугунным чайником в руках и пошла вслед за молодым господином к новому дому.
В тот день случилось еще кое-что странное… Я расстелил коврик в тени гардений, сунул в рот трубку и пошел чинить решетки бамбуковых кастрюль, ремонт которых пришлось прервать. Прямо передо мной был новый дом, и я видел, как молодой господин переодевается в кимоно, сидя у стола, а затем пьет чай, который принесла Моёко. О чем они говорили, я не слышал из-за стеклянной раздвижной двери, но молодой господин был необычайно бледен, а брови его дрожали. Я сначала предположил, что он злится, но пригляделся и понял, что дело в чем-то другом. А Моёко, наоборот, покраснела. Она складывала студенческую форму, смеялась и мотала головой. Странным мне все это показалось…
Молодой барин заметил ее смущение, побледнел еще пуще и вдруг подсел вплотную к пышущей здоровьем Моёко… Потом он указал на три амбара, которые можно было увидеть из дома, положил руку ей на плечо и несколько раз потряс. Моёко залилась румянцем, сжалась, подняла глаза и поглядела на амбары. Обрадовалась она или загрустила, я не понял. Кажется, Моёко слегка кивнула и, красная вплоть до воротничка, понурила голову, на которой красовалась симада. Как в пьесах новой школы…
Затем бледный молодой господин (он все это время смотрел на Моёко и держал руку на ее плече) зыркнул сквозь стеклянную дверь, оглянулся, посмотрел в сумеречное небо и неожиданно засмеялся, показав белоснежные зубы. А потом он облизнулся, высунув красный язык! От такого жуткого зрелища меня аж передернуло. Но я и помыслить не мог, что все это приведет к немыслимым ужасам! Может, это ученые люди так странно себя ведут… Вскоре я снова занялся делами и забыл обо всем. Вот…
Потом — наверное, примерно в час ночи — все заснули. Моёко с госпожой спали в глубине главного дома, а молодой господин, жених то есть, — в новом доме на полу, вместе со мной. Я был ему вроде как дядька. Конечно, я лег куда позже молодого господина. Ванну я принял уже после полуночи, потом запер дверь нового дома и уснул в смежной гостиной. Рано утром, еще до рассвета, я встал, значит, по нужде, прошел под тусклым светом из стеклянных дверей по веранде мимо комнаты молодого господина и увидел, что сёдзи открыта. Я заглянул в комнату, молодого господина в постели не было! Стеклянная дверь тоже оказалась распахнута.
«Ну и дела!» — подумал я и заволновался. На улице шел мелкий дождичек. Я притащил свои гэта из кухни и по камням пошел в главное здание. Там я увидел открытую дверь и ведущие к ней следы, в которых были песчинки. Я немного подумал, затем быстро разулся и на цыпочках прошел в коридор. В комнате за стеклянной сёдзи спала госпожа. Лампа не горела. Постель Моёко была пуста, футон оказался аккуратно сложен, а красная подушка лежала посередине.
Я сразу вспомнил сцену, которую видел вчера вечером. Что же тут происходит?! Я убеждал себя, что волноваться не стоит, но никак не мог унять тревоги. Меня охватило дурное предчувствие, да и не хотел я, чтобы потом сказали, будто это я в чем-то виноват…
Я разбудил госпожу и указал ей на постель: мол, поглядите. Она спросонья ничего не поняла и начала тереть глаза. «Ты не видел у Итиро свитка?» — вдруг в ужасе спросила она и уселась на постели. Я ответил как бы между прочим: «Да, вчера в каменоломне он разглядывал какой-то пустой свиток».
Вовек не забуду, как переменилась госпожа. «Опять!» — захрипела она, закусила губу и сжала дрожащие руки. Глаза госпожи вдруг закатились от бешенства, и она обмякла. Я не понял, что случилось, и затрусил к ней, да так и осел на пол. Но госпожа пришла в себя и, утирая рукавом нахлынувшие слезы, рассмеялась: «Нет-нет, забудь. Мы с тобой все перепутали. Пойдем поищем их». Казалось, госпожа вполне пришла в себя, однако она отправилась к воротам босиком. Я спешно надел гэта и последовал за ней.
Дождик к тому времени уже кончился. Вскоре мы дошли до первого из амбаров, что стояли перед новым домом. Там я заметил, что у северного, третьего, амбара окна с медной обшивкой открыты. Я тут же указал на это госпоже. Этот амбар пустовал до уборки урожая, туда частенько складывали разные инструменты и временами распахивали окна. Удивляться тут было нечему, но меня — видимо, из-за недавних событий — аж передернуло. Однако госпожа лишь кивнула и направилась к амбару. Дверь, похоже, была заперта изнутри и никак не поддавалась. Госпожа вынесла из-под навеса лестницу, приставила ее к стене и велела мне подняться и заглянуть в окно второго этажа. Лицо у нее при этом было необычное! Судя по тому, как плясало в окне пламя свечи, я понял, что внутри творится что-то нехорошее…