[1222]. Это уже перестало быть правдой. Благодаря высоким ценам на нефть Венесуэла стала крупнейшим заимодавцем для других развивающихся стран, которые теперь могут обойтись без Вашингтона.
Это вызвало резкие изменения. Бразилия, столь долго находившаяся у Вашингтона в плену из–за своего необъятного долга, отказывается заключать новый договор с МВФ. Никарагуа ведет переговоры о выходе из фонда, Венесуэла вышла из МВФ и Всемирного банка, и даже Аргентина, в прошлом «образцовая ученица» Вашингтона, также движется в этом направлении. В своем докладе Конгрессу в 2007 году президент Нестор Киршнер сообщил, что иностранные кредиторы говорят ему: «Вы должны договориться с Международным фондом, чтобы заплатить долги». Мы им отвечаем: «Господа, мы независимая страна. Мы хотим вернуть долг, но какого черта нам снова договариваться с МВФ?» В результате МВФ, столь мощный в 1980–1990‑е годы, утратил свое влияние на этом континенте. В 2005 году на Латинскую Америку приходилось до 80 процентов всех займов, выданных МВФ; в 2007 году эта цифра составляла всего 1 процент — невероятное изменение всего за два года. «Существует жизнь и после МВФ, — заявил Киршнер, — и это хорошая жизнь»[1223].
Это изменение касается не только Латинской Америки. За последние три года сумма займов, выданных МВФ, сократилась с 81 миллиарда до 11,8 миллиарда долларов, причем основная ее часть была выдана Турции. Для МВФ, утратившего любовь столь многих стран, в которых он использовал кризисы для получения прибыли, начинается период заката. Подобное будущее ожидает и Всемирный банк. В апреле 2007 года президент Эквадора Рафаэль Корреа сообщил, что он приостановил получение всех займов от Всемирного банка и сделал еще один чрезвычайный шаг — объявил представителя банка в Эквадоре персоной нон грата. Два года назад, объяснял Корреа, Всемирный банк использовал заем в 100 миллионов долларов, чтобы сорвать введение экономических законов, которые бы позволяли распределять доходы от нефти между бедняками страны. «Эквадор является суверенным государством, и страна не должна поддаваться шантажу со стороны международной бюрократии», — сказал он. В то же время Эво Моралес объявил, что в Боливии перестанет действовать арбитражный суд Всемирного банка — орган, который позволяет транснациональным корпорациям предъявлять иски национальному правительству, если какие либо его мероприятия снижают их прибыль. «Правительства Латинской Америки, да, вероятно, и весь мир никогда не выигрывают в подобных делах. Тут всегда побеждают транснациональные корпорации», — сказал Моралес. Когда в мае 2007 года Пол Вулфовиц был вынужден оставить пост президента Всемирного банка, этой организации пришлось прибегнуть к отчаянным мерам, чтобы справиться с глубоким кризисом утраты своей репутации. Во время скандала вокруг Вулфовица газета Financial Times писала, что, когда руководители Всемирного банка раздают свои советы развивающимся странам, «над ними уже просто смеются»[1224]. Если вспомнить также и о срыве переговоров Всемирной торговой организации в 2006 году (когда стали говорить, что «глобализация умерла»), можно понять, что три важнейших института, которые под прикрытием экономической необходимости распространяли идеологию чикагской школы, в недалеком будущем могут исчезнуть.
Неудивительно, что в бунте против неолиберализма дальше всего продвинулась именно Латинская Америка — она была первой лабораторией шока, и у латиноамериканцев было больше времени прийти в себя. Годы демонстраций породили новые политические группировки, которые постепенно набирали силу и могли, в конце концов, не только захватить власть в государстве, но и приступить к изменению структур государства. Есть признаки того, что и другие бывшие лаборатории шока движутся в том же направлении. В Южной Африке в 2005–2006 годах обитатели надолго забытых трущоб решительно отказались от поддержки партии АНК и начали требовать выполнения обещаний Хартии Свободы. Иностранные журналисты отмечают, что возмущений такого рода не наблюдалось с тех пор, как жители пригородов выступали против апартеида. Но наиболее радикальные изменения происходят в Китае. Многие годы кошмар бойни на площади Тяньаньмэнь успешно подавлял недовольство по поводу упразднения прав рабочих и углубления нищеты в сельских районах. Но этот период кончился. По официальным правительственным данным, в 2005 году в Китае прошло 87 тысяч крупных акций протеста, в которых участвовало более 4 миллионов рабочих и крестьян [1225]. Правительство Китая ответило на это репрессиями — наиболее жестокими за время после 1989 года, однако демонстранты одержали кое какие победы: были отпущены крупные средства на развитие сельских районов, улучшена система здравоохранения, правительство также обещало отменить плату за обучение. Китай тоже приходит в себя после шока.
Любая стратегия использования новых возможностей, возникающих после болезненного шока, во многом основана на неожиданности. По определению состояние шока — это момент, когда возникает разрыв между стремительно развивающимися событиями и доступной информацией, которая позволила бы эти события объяснить. Французский мыслитель Жан Бодрийяр называл террористические акты «переизбытком реальности»; в этом смысле события 11 сентября для Северной Америки оказались поначалу чистым несчастным случаем, сырой реальностью, не переработанной с помощью подходящей истории, нарратива или чего либо, что позволило бы заполнить пустоту между реальностью и пониманием [1226]. Не имея объяснительной истории, мы — как это случилось со многими после 11 сентября — становимся особенно податливыми к внушениям тех людей, которые готовы использовать возможности хаоса ради своих целей. Но как только мы обретаем свой нарратив, позволяющий взглянуть на событие шока в перспективе, мы восстанавливаем ориентацию, и мир для нас снова обретает смысл.
Это прекрасно понимают люди, которые в тюрьмах при допросах используют шок и регрессию. Именно поэтому учебники ЦРУ настойчиво рекомендуют изолировать арестованного, что позволяет создать новое представление под действием сенсорной информации других заключенных, даже от общения с охранниками. «Заключенных следует изолировать, — говорится в руководстве 1983 года. — Изоляцию — как физическую, так и психологическую — следует сохранять с самого момента задержания»[1227]. Тюремщики знают, что заключенные разговаривают друг с другом. Они предупреждают друг друга о том, чего следует ожидать; они обмениваются записками, передавая их через решетку. И когда это происходит, тюремщики теряют свои преимущества. У них остается власть причинять боль, но они потеряли самые мощные психологические средства манипуляции, позволяющие «сломать» заключенного: замешательство, дезориентацию и неожиданность. Без этих элементов не вызовешь шока.
То же самое можно сказать об обществе в целом. Когда многие люди начинают понимать весь механизм действия шоковой доктрины, все общество труднее застать врасплох, труднее лишить ориентации, оно становится устойчивее к воздействию шока. Крайне жестокая разновидность капитализма катастроф, которая вступила в полную силу после 11 сентября, отчасти объясняется тем, что относительно слабые формы шока — долговые кризисы, обесценивание валюты или угроза отстать от хода истории — уже утратили свою силу от частого использования. Но сегодня даже ужасающий шок войны или стихийного бедствия не всегда порождает тот уровень дезориентации, который необходим для внедрения непопулярной программы экономической шоковой терапии. В мире уже появилось слишком много людей, которые напрямую столкнулись с шоковой доктриной: они понимают механизм ее работы, они пообщались с другими узниками, обменявшись записками через прутья решетки, так что критически важный элемент неожиданности уже не работает.
Удивительным примером этого является реакция миллионов ливанцев на попытку международных кредиторов навязать им «реформы» свободного рынка в качестве условия оказания помощи в реконструкции после нападения Израиля в 2006 году. Казалось бы, ничто не могло помешать осуществлению этого плана, поскольку страна крайне нуждалась в деньгах. Еще до войны Ливан был одним из самых крупных должников в мире, а ущерб от разрушения дорог, мостов и взлетно посадочных полос после нападения оценивали примерно в 9 миллиардов долларов. Поэтому когда в январе 2007 года представители 30 богатых стран собрались в Париже, чтобы предложить Ливану 7,6 миллиарда долларов в виде займов и грантов, никто не сомневался, что правительство согласится на любые условия получения помощи. Это был стандартный набор условий: приватизация телефонной и электрической сети, повышение цен на топливо, сокращение расходов общественных служб и увеличение и без того спорного налога с продаж. По подсчетам ливанского экономиста Камала Хамдана, в результате «расходы семьи увеличатся на 15 процентов из–за повышения налогов и колебания цен» — классическое наказание после достижения мира. Что же касается самой реконструкции, ею будут распоряжаться монстры капитализма катастроф, которые не нуждаются в местной рабочей силе или местных субподрядчиках [1228].
Государственному секретарю США Кондолизе Райе задали вопрос о том, не являются ли такие масштабные требования вмешательством чужих стран во внутренние дела Ливана. Она ответила: «В Ливане демократия. Это означает, что Ливан также проводит важные экономические реформы, которые крайне необходимы для проведения работ». Ливанский министр Фуад Синьора, поддерживаемый Западом, легко согласился на эти условия, пожав плечами и сказав, что «приватизация придумана не в Ливане». Чтобы продемонстрировать свою готовность играть по предложенным правилам, он нанял связанную с Бушем занимавшуюся наблюдением компанию Booz Allen Hamilton, чтобы та служила посредником в процессе приватизации телефонной связи