Левее тополя на перроне выстраивался гарнизонный оркестр. Но с отправкой медлили. Туча накрыла солнце, и дождевые капли, пятная землю, дружно забарабанили по крышам вагонов. Бойцы высовывались из дверей теплушек, подставляя под частые капли стриженые затылки. Несмотря на дождь, музыканты грянули торжественный марш — вагоны стали двигаться, раскачиваясь и скрипя. Какие-то женщины, ребятишки побежали следом, а из вагонов, кому хватило места в дверях, махали руками, пилотками, платками, окидывая прощальным взглядом все, что уплывало назад, откуда еще слышался настойчивый гул барабана. Проплыла водонапорная башня, и за ней остался город Тюмень, накрытый дождиком.
Бойцы, как по команде, начали развязывать вещмешки, доставая хлеб, тушенку. В одном углу клацнула бутылка об алюминиевую кружку. Чистов устроился на нарах у окошка. Растянулся там и, подложив руки, смотрел на мелькавшие березки, на светлеющее небо впереди над кромкой леса, где дождя уже не было. Вагоны стучали на стыках рельсов, убаюкивая солдат. Иван крепился, но не заметил, как исчезла реальность, будто бы он провалился куда-то, вздрогнул и открыл глаза, когда Егор тронул его за плечо, сунул горбушку хлеба, намазанную тушенкой.
Вначале состав шел быстро, потом стал задерживаться на перегонах, на станциях. Только на третьи сутки проехали Свердловск. Природа заметно изменилась: новые картины открывались Ивану, выросшему в равнинном Южноуралье. Отвесная скала вдруг закрыла небо, он изловчился, глянул вверх — там ели и пихты ступали по каменным выступам. Скала промелькнула, внизу открылась речка: «Вот где остановиться бы, порисовать!» С блокнотом он не расставался, чувствовал под собой на нарах, и слышал, как билось в волнении сердце — такой красоты еще не было.
— Сылва, — сказал молодой боец.
Иван выхватил блокнот, переспросил название и записал: «Проехали реку Сылву».
Эшелон остановился на маленькой станции Чикали, а кто-то из бойцов ждал Кунгур: надеялся встретиться с сестрой.
В теплушку заглянул лейтенант Климцов и спросил Чистова. Лейтенант был назначен командиром взвода бронебойщиков, а сержант понадобился ему, чтобы выпустить «боевой листок».
Чистов выпрыгнул из вагона. Климцов поздоровался с ним по-граждански и повел рукой, захватывая домики с огородами, речку, скалы на том берегу…
— Приказываю нарисовать!
— Есть нарисовать! — радостно ответил сержант.
Никогда природа еще не покоряла Ивана так, как здесь, он даже оторопел — захватило дух. Растерянно повертел в руках блокнот: «Разве нарисуешь?»
Кунгур проехали ночью, а ранним утром без остановки проскочили Пермь, видневшуюся в рассветной дымке. Эшелон медленно тащился через мост: мелькали стальные фермы, будто перехлестывая небо и широкую Каму, дрожащую внизу синей рябью. Чистову показалось, будто вагоны висят в воздухе — от одного и другого берега было далеко. Пароход, буксировавший плот, отчаянно дымил в светлое утреннее небо. Широкий плот угловато кособочился, а пароход, вспенивая колесами воду, упрямо тянул его за собой. Но никакого движения вовсе не было заметно.
Последняя ферма моста лязгнула стальным звеном, и в ту же минуту ветер с Камы донес раскатистый, зычный гудок. Несколько человек на буксире помахали с палубы — они не впервые видели воинский эшелон. Еще с минуту маячила колокольня старинного собора, в котором тогда хранились эвакуированные картины из Русского музея.
Родной Урал, мосты через Каму и Волгу остались позади. Каму проезжали утром. Волгу — ночью. Замкнутая в темных берегах (нигде ни огонька), тревожно спала широкая русская река. Над ней торжественно сияла луна. Как всегда, холодная и чужая в пустынном мире звезд. Вперехлест мелькали стальные фермы моста, отзываясь тяжелым лязгом под колесами вагона. Сержант Чистов не спал…
Чем ближе к фронту, эшелон тащился все медленнее. Часто останавливался, пропуская составы с военной техникой. Встречные санитарные поезда ползли со скрипом и стоном — так казалось. Иван достал письмо, полученное в Тюмени от Качинского, и в который раз уже перечитывал, начиная со строчки, тронувшей его:
«Я верю в тебя, мой дорогой, в твой благородный порыв, и хотел как друг, как старший товарищ пожелать тебе всюду успеха на твоем тернистом пути воина и художника. Ты увидишь зияющие раны городов, сожженные села, слезы матерей — смотри, запоминай. Пусть твое сердце наполняется гневом. Будь осмотрителен, оберегай себя…»
Вагон тряхнуло раз, другой, и эшелон остановился на разбитой станции. Выгружались по команде быстро и проворно. Водокачка пульсировала тоненькой струей. За водой установилась очередь. Солдаты цедили в котелки, пили жадно. Вода скатывалась по щекам и подбородку на пыльные ботинки. Не скажешь: «По усам текло», — ребята были безусые, мало кто еще испробовал опасное и в то же время ласковое лезвие бритвы. Молодые солдаты держались спокойно, уверенные в том, что они нужны там, на фронте.
Сержант Чистов раскрыл свой блокнот, в котором зарисовал тополь на перроне Тюменского вокзала, и теперь торопливо рисовал другой, незнакомый вокзал, зиявший пустыми окнами, штукатурка со стен сбита, с крыши свисали скрученные листы железа. Лейтенант Климцов посмотрел на часы и одобрительно кивнул издали художнику. Он не скрывал того, что в бронебойщике Чистове видел больше художника, нежели солдата. Но одно не исключало другого: теперь важнее солдат! Этого требовала война, а главное — лейтенант верил в неминуемую Победу! От этой веры глаза командира почти всегда светились, а если он мрачнел, то прятал их, надвигая фуражку на переносье. Теперь козырек был поднят вверх, как забрало, на вспотевшем лбу — четкие, глубокие морщины. «Пахота прожитых лет», — говорил о морщинах Климцов.
В строй становились почти в полной боевой выкладке, с оружием, но пока без боеприпасов.
Старшина стоял на развале кирпичей и видел опоздавшего Чистова.
— Сержант… — было окликнул старшина, но лейтенант остановил его.
Чистов встал на левом фланге и вытянулся в струнку по команде «смирно!».
— Товарищи бойцы, — негромко обратился Климцов к солдатам, — мы прибыли на землю Смоленщины, здесь некогда стояли насмерть наши славные русичи. Не посрамим их героических деяний, повторим и удвоим подвиг предков, а цель наша одна — вперед на разгром фашистских извергов. Вперед до полной победы!
Ваня отметил про себя, что лейтенант уже не раз повторял слова, предшествовавшие Куликовской битве: «Час настал, дерзайте!» Только теперь Ваня впервые увидел рядом с нашивкой тяжелого ранения на гимнастерке Климцова орден Красной Звезды. Смотрел с восхищением на лейтенанта и думал: «Это неспроста, значит, выступаем!»
На другой стороне вокзала стояли машины. В кузова набивались плотно, стоя, прижимали к себе длинностволые противотанковые ружья. Ваня заметил, что в их машине шофер — девушка. Сдвинув пилотку, она молча смотрела из кабины, и чаще, чем на ребят, поднимала глаза к небу. Там, как будто от разрыва шрапнели, таяли одинокие облачка. Лейтенант встал на крыло, хлопнул дверцей кабины, и машины двинулись, прыгая на выбоинах. Ехали прямо на солнце, стоявшее над сосновым лесом. Оно было красное: тревожно угасал день. Солдаты шутили, переваливаясь то к правому, то к левому борту, или надвигались все дружно вперед на кабину, крепко поддерживая друг друга. Ваня смотрел по сторонам, но в толчее и тряске ничего не разглядел. Когда машины остановились, над головой точно бы хлестнули по сердцу голые ветви березы. На ее обгорелом стволе висел черный скворечник без донышка, с круглым, безнадежно зовущим птицу летком.
Ваня машинально взялся за блокнот, он приспособил его на шпагате у пояса. «Дополнительное снаряжение», — подшучивали боевые друзья.
Ночевать остановились в брошенной деревеньке, а машины уходили назад. Девушка-шофер помахала Климцову:
— Счастливо, земляк! — и солдатам: — Счастливо, братики!
Солдаты только на развороте заметили изрешеченный осколками левый борт машины и догадались, отчего девушка так беспокойно поглядывала в небо.
Солдаты устраивались на ночлег, растрясая потемневшее от времени сено, и никто не заходил в избы. Больно было смотреть на все оставленное: мужчины ушли воевать, женщины прибились к эвакуированным заводам, осели в тыловых колхозах. Климцов надвинул козырек на глаза, помрачнел. Может, вспомнил родную улицу, дом. Увидел группу солдат, толпившихся около Чистова, и направился к ним. Солдаты и художник подтянулись, готовые приветствовать командира. Он легко козырнул и сказал:
— Отныне производим сержанта Чистова в баталисты! Что надо отвечать?
— Есть в баталисты!
Подняв козырек фуражки, Климцов пожелал метких выстрелов и метких штрихов карандашом бронебойщику и художнику-баталисту.
— Есть, метких выс… — заторопился Чистов.
Лейтенант махнул рукой.
— Послушай, был в прошлом веке кадровый военный, он же композитор и музыкальный критик Кюи, который заверял друзей: «Не пощадим ни крови, ни чернил».
— Так точно, не пощадим, — сказал кто-то из солдат вместо застенчивого сержанта.
Мало было в его скромном характере боевого задора, но дело свое — бить по танкам — он знал хорошо. И писал своему другу:
«Мы едем на фронт. Встречаем пленных, битую технику врага. На одной станции осматривали танки с крестами, приценивались, с чем будем иметь дело. Думаем, справимся».
Солдаты на отдыхе спали тревожно. С рассветом послышались громовые раскаты. Они вторились, поддержанные блеском молний. Туча с белым вытянутым облаком, словно белым крылом, откатывалась легко, подбирая дождевые струи. Умытая природа освежилась. Солдаты бодро поднялись по сигналу тревоги, сознавая, что это еще не боевая, оттого весело переговаривались, шутили, смеялись. Особой живостью, разбитным характером отличался бронебойщик из соседнего отделения Маликов. Он еще в начале войны получил боевое крещение на Черном море и после госпиталя «пришвартовался», говорил он, к пехоте. В распахнутом вороте его гимнастерки виднелась тельняшка.