На полу, метрах в трех от меня, на спине лежала Тушара, раскинув в разные стороны руки. Глаза и рот ее были открыты, а вокруг головы медленно растекалась темная жидкость. Догадавшись, что это кровь, я вскрикнула, но, поскольку во рту у меня был кляп, на самом деле издала какое-то мычание, отдаленно похожее на ослиное «иа-иа». Только тот осел, видимо, был намного умнее Яны Быстровой и находился далеко-далеко, потому и звук получился очень тихий.
Из противоположного темного угла на меня смотрели уставшие, какие-то прожигавшие насквозь, глаза. Они принадлежали моей подруге Дашке, похудевшей, как после концлагеря. Что-то странное показалось мне в них, я даже не поняла сначала, что именно так встревожило меня. Наконец, до меня дошло – они не моргали. Дашка, увы, тоже была мертва!
– Ну, ты, голуба, тут пока посиди, подумай, с подругами посоветуйся, – Антон зашелся в пьяном смехе, больше похожем на истерический, – а мне надо детей проведать (что это они у меня одни там засиделись?). Посиди, посиди, а после поговорим по душам, – вдруг, как ни в чем не бывало, произнес убийца и вышел из дома, тщательно заперев дверь на засов.
Через секунд тридцать он неожиданно вернулся и, сказав, что ему не хочется, чтобы я смылась, нажал мне пальцами куда-то в шею, и я провалилась во тьму…
***
Просыпаясь, я неловко повернулась, и поясница вновь отчаянно заболела. Кошмар, который мне приснился, напоминал фантасмагорию средневековья: меня пытали, мучили, даже хотели сжечь на костре… И сейчас еще оставалось неприятное ощущение от связанных рук и ног. Наверное, я отлежала их во сне. С трудом приоткрыв глаза, я сначала решила, что сон продолжается, но потом…
О господи! Это же не было сном! То, что со мной приключилось, было самой настоящей явью, причем наихудшим вариантом провала горе-сыщицы. Я находилась в той самой смрадной комнате в старом заброшенном доме в деревне «Кучкино»! Рядом лежали два трупа – Анькин и Дашкин. И если я не предприму чего-нибудь экстраординарного, то скоро, видимо, к ним присоединится еще и третий…
Замычав от ужаса (поскольку во рту до сих пор находился противный шершавый кляп), я попыталась приподняться на локтях и сесть. После многочисленных усилий, стонов от болей в спине, это, наконец, мне удалось. Я осмотрелась.
Наверное, я пролежала без сознания не менее часа, потому что, когда очнулась, солнце уже зашло, начинались сумерки. В комнате, заваленной всяким ненужным хламом, царил полумрак, поскольку старые окна с двойными «глухими» рамами без запоров почти не пропускали свет. Везде валялись какие-то тряпки, предметы кухонной утвари, частично разбросанные по полу, а у двери лежал чей-то сапог, покрытый толстым слоем пыли.
В глубине комнаты белела русская печка. К ней-то я и поползла. Нужно было как-то выпутаться из веревок, которыми Антон связал мне руки и ноги. В печке были заслонки, сделанные из чего-то то ли железного, то ли чугунного. Но, по моим подсчетам, они должны были иметь острые углы. На них я возлагала большие надежды.
Страшно мыча и ухая, я ползла, как гигантский червяк, к печке. Стараясь не смотреть на трупы, я, наконец, достигла цели и, тяжело дыша, привалилась к белой стенке печки. Ну и как я собираюсь освобождаться от оков?
Когда-то давно я смотрела по телевизору один боевик, в котором главный герой, супермен, связанный по рукам и ногам, очень ловко изогнулся и просунул туловище и ноги между рук. Таким образом, связанные руки оказались у него уже не за спиной, а впереди себя. Сначала он развязал ноги, а потом и руки и, как говорится, был таков…
Я решила повторить его трюк. Но мой толстый зад, прихваченный к тому же радикулитом, никак не хотел даже близко подползать к связанным за спиной рукам. Пропотев и устав до чертиков, я бросила это занятие и решила просто перетереть веревку о какую-нибудь часть печки.
Видимо то, что в любую минуту в дом мог войти Антон, придало мне сил. И я, отчаянно извиваясь и пыхтя, стала тереться спиной обо все углы печки, стараясь разорвать веревки, которыми были связаны мои руки. Изловчившись, я даже открыла одну из заслонок печки и стала яростно тереть веревками об нее. С меня градом валил пот, но веревки, судя по всему, были крепкие, и поддаваться не хотели.
Отдохнув пару минут, я диким взглядом обвела комнату. Должен же быть какой-то выход из этой жуткой ситуации! Вдруг я заметила на полу, под одним из окон, блестящую серую пластину. Она уныло выглядывала из-под какой-то ветоши, то ли разорванного грязного матраса, то ли старой ватной куртки.
Приглядевшись повнимательнее, я поняла, что это: нож! Не веря своему счастью, я, изображая взбесившуюся гусеницу, быстро-быстро поползла теперь уже к окну и носом отодвинула противно пахнувшую старую ветошь, оказавшуюся телогрейкой. Самый обычный столовый ножик, к тому же сильно гнутый, показался мне боевым томагавком! Быстро повернувшись спиной к находке, я стала шевелить пальцами связанных рук, и скоро заветный ножик был зажат в моей руке.
Я шумно вздохнула. Теперь дело за «малым»! Нужно только куда-нибудь воткнуть этот нож, укрепить, и тогда я наконец-то смогу перерезать веревки, которые жгут мои руки.
Я бешено завращала глазами вокруг себя. Куда-куда-куда, – вертелось в моем воспаленном ужасом и отчаянием мозгу.
Внезапно во дворе заурчал мотор. К дому тихо-тихо подъехала машина и остановилась.
Быстро выпустив из руки нож и накинув на него головой телогрейку, я метнулась на старое место, где меня оставил Антон. Закрыла глаза и притворилась, что еще не приходила в сознание.
Скоро послышались знакомое покашливание и чьи-то шаги по крыльцу: скрипнули доски. Залязгал засов на двери. В комнату кто-то осторожно вошел, замер, но потом удовлетворенно хмыкнул. Наверное, это действительно был Антон, который, увидев меня бездыханную, успокоился. Но глаза открывать я на всякий случай не стала. Пусть думает, что я еще в обмороке.
Человек прошел мимо меня. Раздалось кряхтение и сопение. Что-то тяжелое поволокли по полу. Еле-еле приоткрыв глаза, из-под ресниц я увидела, что Антон потащил к двери тело Аньки.
– Куда это он ее поволок? – удивилась я. – Неужели закапывать? Хорошо, что не догадался поджечь нас всех троих в этом доме. Наверное, он понимает, что зарево будет видно по всей округе. Да еще не известно, не перекинется ли пожар на соседние дома. Иногда бывает, что по чьей-то нелепой неосторожности выгорают дотла целые деревни. И пожарные ничего сделать не могут.
Скоро Антон вернулся. Я продолжала осторожно подсматривать за ним из-под ресниц. Он взял на руки легкое, как перышко, Дашкино тело, вздохнул и тоже унес его в машину. Потом он вернулся, подозрительно глянул на меня, хмыкнул и, тщательно закрыв за собой тяжеленный засов, вышел из дома.
Мотор вновь тихо заурчал, и машина осторожно поехала прочь.
Быстрее молнии я метнулась к окну. Но это только мне показалось. На самом деле я снова изображала взбесившегося гигантского червяка. Неимоверными усилиями, ползком и скачками, я наконец-то достигла окна. Привычным жестом головы откинула телогрейку. Повернулась спиной к ножику и, очень осторожно пошарив рукой, наконец, схватила его дрожащими пальцами.
Сжимая до боли в суставах рукоятку своего будущего «спасителя», я боком поползла к печке. Еще, когда я, подобно кошке, чесала спину о заслонку, я увидела у основания печки небольшую дырку в полу. Туда я и постаралась воткнуть нож рукояткой вниз. Слава богу, что он не провалился под пол целиком, а, застряв только наполовину, образовал собой прочную косую острую вертикаль.
Следующие десять минут я, обливаясь потом, нервно терла веревкой о ножик. Веревки поддавались, правда, не так быстро, как бы мне этого хотелось. Но это уже была победа разума над абсолютной тьмой ужаса!
Все время, пока я терлась веревками об ножик, меня не покидала мысль: а почему Антон не убил меня? Ведь ему не стоило никакого труда лишь пнуть меня пару раз – и из меня бы дух, как говорится, вон… Ведь убил же он Тушару недавно – и пошел, как ни в чем не бывало, детей обедом кормить… О том, что случилось с Дашкой, почему она умерла, я старалась пока не думать…
Но Тушу-то убил Антон. Это совершенно очевидный факт – я сама слышала стук удара, а потом видела окровавленную голову Аньки. Скорее всего, в состоянии аффекта ("дефекта", как шутил мой муж… Ой, Димка, где ты? Спаси меня! – чуть было не взвыла я в голос, но вовремя опомнилась). И куда он их повез? А может, вернется сейчас, прикончит меня, и тоже куда-нибудь увезет?! От ужаса я стала тереться веревками о ножик еще сильнее. Страх придал мне силы, и скоро все веревки были перерезаны. Охая, от боли, я попыталась растереть свои изнеженные руки, которые сводила судорога от долгого пребывания за спиной, да еще в связанном состоянии.
Наплевав на «иголочки», которые немилосердно кололи мои руки, я первым делом избавилась от ненавистного кляпа. Во рту было ощущение, что мыши сделали там временную нору, немного «потусили» и ушли. Вообще-то я человек довольно брезгливый в обычной жизни, но сейчас счет явно шел на минуты – успею ли я смыться до прихода Антона или нет – от этого зависела моя жизнь. Поэтому сейчас мне было не до предрассудков. Сплюнув пару раз и вытащив изо рта чей-то волос, я постаралась как можно быстрее развязать веревки на ногах.
Когда мне это удалось, я на секунду задумалась. Дверь была закрыта с той стороны на тяжелый засов. Поэтому покидать дом этим путем – нечего было и думать. Только время потеряю, а потом придет Антон и снова меня свяжет.
Ну, уж дудки! – решила я. – Дожидаться его не собираюсь. Одела гадкую телогрейку на себя, разбежалась и, сжав зубы, со всего маху использовала свою филейную часть, измученную радикулитом, вместо тарана. Раздался треск, хлопок и звон рассыпавшихся стекол. В оконном проеме образовалась небольшая дырка.
Сняв с себя спасительную телогрейку, я стала методично выбивать осколки стекла из рам. Потом поднапряглась и поняв, что это мой единственный шанс на спасение, выдавила куски оконной двойной рамы. Хорошо, что дом был очень старый, а рамы полугнилые. С глухим треском деревяшки поддались, и я наконец-то вылезла на улицу.