Я ошарашенно почесала его за ухом.
Лис вывалил язык и улыбнулся, — широко, хитро. Лизнул мои пальцы. Легонько прихватил их зубами. Я почему-то смешалась и покраснела. Шерсть жёсткая, но белая стрелка на лбу мягче, нежная на ощупь…
Пах он правда… ну… лисой.
— Вообще-то, — облизнув губы, сказала я, просто чтобы что-то сказать, — залечивать травмы лучше в том обличье, в котором они были получены.
Лис посмотрел на меня с сомнением и снова тявкнул.
А потом развернулся ко мне пушистой рыжей задницей, отошёл немного и нырнул в сваленные в углу одеяла. Покувыркался там, довольно урча; вырыл гнездо — и сложил голову на лапы.
Придурок. Просто придурок.
Я покачала головой, — и поняла, что улыбаюсь. Торопливо стёрла с лица это недопустимое выражение, ухватила покрепче бутылку и отправилась в коридор, искать совок и веник.
Глава 23
— Я не сплю человеком, — объяснил Арден утром, за завтраком. — Не получается.
Я вяло жевала слишком густую овсянку, сваренную мастером Дюме, и едва не спросила: «Давно?».
Но вовремя себя одёрнула. Потому что было вполне понятно — давно; с тех самых пор, как я убежала.
Разрыв вроде нашего — это, конечно, не смерть. И всё равно — это непросто для двоедушника. Запах пары создаёт привязанность, а ещё — успокаивает; рядом с парой ты (так говорят) чувствуешь себя в безопасности. Многие пары плохо спят по отдельности, и волки, например, во все официальные визиты ездят семьёй.
У нас, в Амрау, была одна вдова, старая лосиха. Её пару унесла болезнь, а она пережила его на двадцать шесть лет и хорошо справлялась: вырастила детей, держала крепкое хозяйство, варила лучшее в городе пиво и даже, поговаривали, завела любовника из колдунов, эдакая извращенка. Но и она всегда вечерами обращалась и спала под окнами, рогатая и печальная.
Наверное, Ардену было… нелегко. Не могу сказать, что я много об этом думала. И сейчас никаких уколов совести я тоже не почувствовала; поэтому пожала плечами и буркнула:
— Бывает.
Я сама тоже спала плохо; даже не спала, пожалуй, — дремала. Обычно на ночь я убирала артефакт под подушку, но сегодня не решилась его снять, так и лежала всю ночь, сжимая его в ладони. И что-то во мне всё прислушивалось к звукам ночного дома, не давая окончательно провалиться в темноту.
К тому же выяснилось, что лис храпел. У меня было серьёзное подозрение, что он делал это специально.
Так это или нет, было, конечно, не узнать. Утром Арден вежливо встал раньше и добрых полчаса «помогал с кашей» на кухне, уступив мне и комнату, и душ. Он вообще был в на удивление оптимистичном настроении, и, стоило мне перейти к чаю, заявил:
— Мастер Дюме передал, что ты любезно согласилась помочь с нашей небольшой проблемой. Приступим после завтрака?
— Вообще-то сегодня среда, — напомнила я, — меня ждут в мастерской, и вечером занятия.
Он нахмурился.
— Думаю, ты туда не пойдёшь.
Ну, начинается. Конечно же, без этого никак нельзя было обойтись.
— Думаю, пойду.
— Кесса, давай не будем тратить время на споры, хорошо? Совсем нет на это настроения. Кстати, у нас где-то бы лимон, добавить тебе в чай?
Я картинно отодвинула от себя чашку.
— Меня ждут в мастерской, — с нажимом повторила я. — Просто взять и не прийти — это безответственность. К тому же, меня уволят за прогул.
Арден покачал головой, встал и принялся рыться в холодильнике; вытащил лимон, взял из шкафа досточку и принялся нарезать тонкими полупрозрачными кружочками.
Плюх! Жёлтый кружалик на мгновение скрылся в чае целиком, потом показал яркий бочок и выплыл, покачиваясь.
— Кесса, — Арден аккуратно взял меня за руку, погладил пальцы, — теперь, когда мы, наконец, встретились, многое изменится. Тебе не обязательно работать. У меня пока есть в Огице дела, но после мы можем уехать в Кланы, подумать, как и где хотим жить… Я дам тебе время привыкнуть и убедиться, что я не кусаюсь. Мне жаль, что те события оказали на тебя такое влияние. Я бы хотел показать тебе, что на самом деле…
Я отобрала руку, встала. Взяла кружку. Подошла к раковине и, ослепительно улыбаясь, резко её перевернула.
Чай ухнул в раковину весь, вместе с пакетиком и трагично брякнувшей ложкой.
— Не люблю, — я снова улыбнулась, — с лимоном.
— А сказать не могла?..
— О. Ты хочешь поговорить со мной об умалчивании?
— Вот поэтому, — Арден ткнул пальцем в сторону раковины, — я ничего тебе и не говорил. Если бы ты стояла где сказано и не пыталась геройствовать, мы могли бы и дальше спокойно гулять, как нормальные люди. Влюбилась бы и приняла меня как хорошую новость!
Я не кинула в него кружкой. Это было большое достижение. Я опустила её в раковину нежно-нежно, контролируя себя так, будто размещала камень в крапановой закрепке.
Наверное, у меня было очень зверское лицо, потому что он всё-таки немного сбавил тон.
— Кесса… я понимаю, что у тебя эмоции. Но ты же знаешь, что я прав, не так ли? Хотя бы рационально. Тогда ты испугалась, а сейчас пора уже реагировать… адекватно.
— Адекватно?
Если бы кружка всё ещё была у меня в руках, она бы, наверное, треснула.
— Да, — упрямо сказал Арден. — Это когда ты разумно реагируешь на объективную реальность.
— Адекватно, — я перекатила это слово на языке, будто пробуя. — Разумно. Объективно.
Видит Полуночь, я всегда была очень, очень воспитанной девочкой. И все те разы, что я представляла, как вгрызаюсь ему в горло, — я делала это всё-таки не совсем всерьёз, как-то… не по-настоящему. И даже когда вчера я била бутылку, я не хотела ему на самом деле никакого особого зла. У меня всё бурлило внутри, а наэлектризованная кожа почти болела от физического, животного ощущения угрозы; мне нужно было схватиться за что-то, сузить зрение до одной понятной, яркой точки, чтобы не видеть ничего вокруг.
Но вот сейчас, — сейчас во мне что-то будто проснулось.
— Ты, я посмотрю, самый рациональный из всех? — я даже не знала, что умею так разговаривать: холодно, зло и с издёвкой. — Разумный. Адекватный. И всё так хорошо придумал. Такой благородный, просто принц на белом лимузине, будешь от большого, чистого сердца обо мне заботиться. Я по утверждённому графику сначала влюблюсь, потом буду ужасно растеряна, потом немного порыдаю в твою широкую мужскую грудь, но не слишком долго, чтобы не надоело. И радостно упаду в твои объятия, поеду, куда скажешь, займусь чем-нибудь, что тебе понравится, и мы будем просто обосраться как счастливы вместе, да?
— Кесса…
— Заткнись. Тебя кто учил перебивать женщин, мачо? Так вот, по поводу всех твоих романтических иллюзий: ты нихрена не понял. И если ещё раз, ещё хоть раз, ты попробуешь что-то решить за меня, я убью её, твою возлюбленную ласку, и посмотрю, что ты будешь делать.
Арден, кажется, подавился воздухом. Если бы взглядом можно было по правде сверлить, у него была бы сквозная жжёная дырка между глаз.
— Это невозможно, — наконец, хрипло сказал он.
— О, — это не я так улыбнулась, нет, у меня ни за что бы так не получилось. Мне помогла ласка; я позаимствовала у неё этот фирменный презрительный оскал, выражающий что-то вроде «такой большой и такой тупой». — Ты просто слишком застрял в своей объективной реальности.
Не знаю, до чего мы бы такими темпами договорились, но в этот момент мастер Дюме шумно сорвал с отрывного кухонного календаря листок.
Это сработало так, будто он сказал нечто вроде сдержанного «кхе-кхе»: мы с Арденом оба промолчали и повернулись к нему. Честно говоря, я вовсе забыла, что он всё ещё здесь.
В календаре был ещё только сентябрь. Мастер вынул из-за уха карандаш, написал что-то, закрывая листок рукой, и передал его Ардену, и у того лицо исказилось от ярости.
— Советы от эксперта по отношениям?
По тому, как сузились глаза колдуна, было как-то сразу ясно: это была плохая шутка и переход некой невидимой грани. Арден спохватился сразу же смешался:
— Извини.
Мастер Дюме медленно кивнул и оторвал следующий листок, — на нём был какой-то рецепт закатки из помидоров, — перевернул и написал уже для в открытую:
«Предлагаю поговорить о деле.»
Честно говоря, мне не было никакого дела до его дел. То самое что-то, что проснулось во мне и вылилось в агрессию и давление, выдохлось и потухло; я как-то вдруг ощутила, как сильно у меня гудит голова, как болят ранки от ногтей в ладонях, как размывается перед глазами картинка. Я не сразу поняла, что вот это, из-за чего плывёт зрение и щиплет глаза, — наверное, слёзы.
Сморгнула украдкой.
— Кесса, — вдруг сказал Арден, — у тебя кровь.
Я смотрела на него непонимающе, не совсем осознавая, что вижу. Он нахмурился, — глубокая несимметричная морщинка между бровями, как раз там, у лиса белая полоса, — надёргал из коробки салфеток, подошёл и прижал их к моему носу.
Влажно.
Я прикрыла глаза. Надо бы возмутиться, но я не смогла. Очень хотелось привалиться к нему плечом, зарыться носом в ворот рубашки, позволить ему обнять и шептать на ухо всякие глупости; вместо этого я облокотилась на высокий кухонный стол.
Негромко хлопнула дверь. Мастер Дюме вошёл, неловко опираясь на посох; в руках он нёс тот самый деревянный ящик, за которым мы заезжали в волчью резиденцию.
Он поставил его, открыл. Внутри — песок по самый борт, из которого торчит несколько верёвочек с бирками.
Мастер вчитался в них, потянул и выложил на крышку ящичка аккуратный кулон, нечто вроде обнимающей невидимый шар серебряной спирали.
Я дёрнулась, и окровавленные салфетки осыпались на пол.
— Опал, — сдавленно сказала я. — Там должен был быть опал. Где он? И нам сказали, что его… не нашли.
— Лисы сняли артефакт с тела, — тихо сказал Арден, аккуратно взяв меня за руку. — Его забрали на экспертизу, потому что опал вытек.
Я нахмурилась. Это была полная ерунда. Ара носила этот кулон, не снимая: это был подарок бабушки, который когда-то достался ей от её бабушки. Ара привязывала к камню защитные плетения.