Я опёрлась руками о раковину, включила холодную воду. Струя била в желтоватый фаянс, и брызги летели на руки и рубашку. Кожа была липкой от пота, перед глазами всё ещё плясали мушки.
Одной рукой кое-как стянула носки, свернула их в комок, заткнула им слив и наблюдала, как набирается вода. Закрыла кран.
Теперь самое сложное.
Несколько мгновений я боролась с собой, а потом стиснула зубы — и окунула лицо в холодную воду.
Каждый раз, когда меня вот так крыло, я оказывалась там, в течении реки, среди заковывающего меня льда, и тело никак не могло определиться: жить ему или умереть. Клин, как говорится, клином; вот и мне нужно было взаправду нырнуть на минутку, чтобы окончательно вернуться в реальность.
С силой растёрла лицо, тщательно помыла руки. Прополоскала рот. Вытерла раковину, постирала носки и пристроила их здесь же, на полотенцесушителе.
Арден стоял в коридоре, привалившись к стене, — с хмурым, нервным лицом.
— Извини, — неловко сказала я.
Жаль, что он это увидел. И перед мастером Дюме неудобно, — я предпочитала справляться самостоятельно. Ливи пилила: тебе, мол, нужен доктор; Трис поддакивала, а Бенера предлагала неделю медитаций в храме Луны. Дурные страхи приходили пару раз в месяц, иногда короткими вспышками, иногда — вот так, но я приучилась их скрывать, а на все вопросы отвечала уклончиво. Один раз мне даже удавалось «выпасть» так коротко, что девчонки не успели этого заметить.
В комнате резко пахло табаком: это мастер Дюме курил на балконе. Я уселась на стул у пианино, расправила юбку на коленях.
— Так вот, про артефакт, — деловито начала я.
Но Арден снова меня перебил, подсел ближе, держал за руки, задавал какие-то дурацкие вопросы.
— У меня бывают такие приступы, — сухо объясняла я. — Это нервное, ничего такого. Мне иногда кажутся вещи, которые когда-то меня напугали, но это быстро проходит. И это не галлюцинации. Я… нормальная.
Судя по лицу, Арден сильно в этом сомневался.
— Я могу что-то… сделать?
— Ну… будет здорово, если ты не будешь улыбаться. Ну, хотя бы без зубов. По возможности. Хотя нет, не надо, это всё равно только одно из… короче, забудь. Давай к делу, хорошо?
Арден медленно кивнул, продолжая сверлить меня взглядом. А я принялась рассказывать.
Когда я сказала: «продала дубликат», — я несколько покривила душой. Денег мне за него не досталось, только большое спасибо и чистая совесть; и был это никакой не дубль, а мой собственный артефакт, — себе я потом сделала новый.
Я тогда жила в Новом Гитебе, не так далеко от Огица, и только планировала идти учиться. До этого я перебивалась случайными короткими подработками, а там удалось устроиться в крошечную артефакторную лавку.
Конечно же, мастерить мне ничего не позволяли, я только иногда перебирала сырьё, и то мастер всякий раз перепроверял за мной со всей тщательностью. Я мыла полы, мыла полы ещё раз, собирала бесконечную картонную упаковку, снова что-нибудь мыла и встречала покупателей. Платили мало, зато мастер без проблем позволял мне пользоваться местным микроскопом и даже подсказал пару штук по закреплению камней.
Однажды — это была тёмная зима, только-только после Охоты — в лавку забежала девчонка, на вид чуть помладше меня, без пальто и даже без платка. И она слёзно просила у меня что-нибудь, чтобы скрыть свой запах.
Я честно предложила ей обычные маскировочные артефакты из тех, что были в лавке. Но она показала мне почти такой же, только тусклый, разряженный.
«Он нашёл меня, он всё равно меня нашёл, он сказал, что из-под земли меня достанет, я просто хочу исчезнуть.»
И я… я не могла ей не помочь. Я не могла. И я в каком-то порыве отдала ей свой, и научила им пользоваться.
Арден выспросил у меня все подробности: что за лавка, когда точно это было, как она выглядела и не помню ли я её имени. Мои ответы он записывал, но, надо признать, всё это он делал как-то без особого энтузиазма.
А вот мастер Дюме слушал с большим интересом. И, когда вопросы Ардена закончились, написал в очередной тетради:
«Это важная информация, но не объясняет главное.»
— А, да, — Арден выглядел недовольным. — Кесса, а ты уверена, что твой артефакт… что он работает?
— Чего?..
Наверное, у меня было уж очень ошарашенное лицо, потому что Арден смутился.
— Ну… ты уверена?
— Ты же сам говорил! Что не чувствуешь мой запах. Или это тоже враньё?
— Нет, это правда, — он отвёл взгляд. — Но, может быть, есть что-то ещё? Какие-то артефакты, заклинания, зелья? Ритуалы?
Это было… довольно обидно.
— Можем проверить, — с вызовом сказала я. — Провести эксперимент. Спорим на что хочешь, но я так обдурила не одну лису. И если бы не документы…
— Не надо никаких экспериментов, — перебил меня Арден. — Ты сможешь описать на бумаге? Объяснить, как… как у тебя это устроено.
— Да, конечно, — я нахмурилась. — Но зачем? Любой мастер может восстановить механику. Это даже я умею, что уж говорить об артефакторах Сыска!
— В том-то и дело, что они не могут.
— Как это?
Было видно, что Арден очень не хочет отвечать. Он старательно смотрел мимо и кривился, будто от моего вопроса у него болели зубы.
— Арден?
— Артефакт смотрели две экспертные группы, — наконец, сказал он. — И обе пришли к выводу, что артефакт не функционирует. Нарушен какой-то принцип Геньяра и какая-то там лиминальная аксиома. Словом, эта вещь никак не может работать.
Я как-то даже забыла и о приступе, и о дрожащих руках, и о том, как мёрзнут босые ноги.
— Ерунда какая-то, — растерянно сказала я. — Он же работает. Ты же чуешь, что он работает?
— Да, — через силу сказал Арден. — Можешь мне поверить, я ещё как это чую. Но не должен. Такие дела.
Глава 29
Остаток дня прошёл спокойно.
Арден ещё раз предложил мне вызвать врача, я ещё раз отказалась; он поднял взгляд к потолку, явно думая что-то нелестное о моих интеллектуальных способностях, но смирился. Сделал несколько тихих звонков и уехал.
Мастер Дюме остался в квартире. Долго плескался в душе, а потом вытащил кресло на балкон и сидел там с трубкой и чётками.
А мне остались бумаги.
Арден ошибся: не Геньяр, а Гиньяри. Это, впрочем, мало что меняло, потому что я об этом принципе ничего раньше не слышала, и «лиминальной аксиоме» в школе тоже не учили. Заключения экспертных групп ссылались на них безо всяких пояснений и изобиловали канцеляризмом, — читать это было тяжело, а понимать и того тяжелее. Я мучилась над документами около часа, а потом плюнула.
Надо будет найти какой-нибудь справочник, или учебник, или методичку, в конце концов, и попробовать ещё раз.
«Принцип Гиньяри». Ну надо же.
И я снова взвесила на руке артефакт.
Я никак не могла определиться, что думаю по поводу всего этого и что чувствую. Вроде как ведь гордиться стоит, так? Что я сделала вещь, до которой никто не догадался раньше, что она такая в мире одна, а опытные мастера, те самые вороны, которым стоит быть артефакторами (в отличие от меня), даже не могут понять, как это всё получилось. Это ведь, наверное, успех, да?
Да ведь?
И одновременно с этим артефакт стал будто бы тяжелее, страшнее, а в движениях ртути мне казались жуткие морды чудовищ Бездны, какими пугают маленьких колдунов. Потому что если эту вещь отрицает наука, — если она нарушает научные принципы, — если она не должна быть, — то она ведь, получается… магия?
Не то чтобы я отрицала магию, это было бы глупо. И всё же, — я находила себя скорее материалисткой.
Есть установленный порядок вещей, есть законы, есть принципы, есть расчёты, есть правила. Есть взаимодействие сил и ток энергий, углы преломления и допустимые потери. Это система, этому учат. Когда ты берёшь в руки красный гранат, ты знаешь, что он усиливает, как стеклянная призма, что он заряжает, что он нагревает и искрит, как батарейка. Ты можешь собрать из граната кольцо и надеть его на яблоню, чтобы яблоки стали больше и краснее. И вместе с тем ты знаешь, что никаких арбузов на яблоне не вырастет, потому что на яблоне не растут арбузы, а гранат не превращает одни вещи в другие.
Пока ты плохо обученная малолетка, эксперименты в артефакторном кабинете кажутся тебе фокусами. Маленькой я обожала и их, и нашу школьную учительницу, мастера Биницу. Она собирала разные несложные штуки, показывала на них физические законы, и всё у неё получалось чудесно красивым: в аквариуме поднималась лазоревая буря, ветка черёмухи распускалась синими цветами, а картонный кораблик летел по воздуху между натянутыми струнами, и на его картонном парусе зачарованным огнём горели слова. Ученики за глаза называли мастера Биницу феей, а по школе ходили упрямые слухи, что она-де на самом деле балуется запретной магией.
Возможно, это была магия любви к артефакторике.
Так или иначе, с тех пор я выросла и кое-чему научилась. И фокусы давно перестали быть для меня необъяснимыми чудесами. Теперь я знала, как сделать из серафинита точку притяжения, чтобы вода закрутилась воронкой, а разреженный воздух разбился молнией; как расставить хризопразы, чтобы стык их сечений ненадолго продлил ветке жизнь; как на шерстяной нитке вырастить кристаллы и сложить из их полей невидимую глазом дорогу.
Это было приятное знание. Это делало мир сложным, но объяснимым, — а, значит, в конце концов простым.
Ещё это значило, что миру, по большому счёту, всё равно. Он не друг тебе и не враг; и, что бы мы ни говорили о Полуночи и дорогах, нет никакого злого рока, который ведёт тебя к неминуемому ужасному финалу, — есть лишь постижимые законы природы, которые можно научиться видеть за самыми прекрасными из вещей.
Во многом поэтому я никогда не хотела быть заклинателем. Предмет, который в расписании вечерней школы значился как «Механика слов», был по правде уж больно похож на нечто среднее между философией, мифологией и словоблудием. Там говорили, что в древнем языке