Признаться, я не видела. Карта как карта, маршрут как маршрут: почти прямая линия через лес, вне всяких троп, параллельно руслу, потом резкий поворот к реке и синяя метка на берегу — место, где Вердал исчез.
Пожала плечами.
— Вот здесь, — он ткнул карандашом в поворот, — он немного попетлял, выбирая, как обойти, но в итоге попёр напрямик, через подлесок. Вышел на берег. На крайней точке над водой он простоял не дольше трёх минут, а затем его зверь умер, и он рухнул в воду.
— И?..
— Тебе не кажется это… подозрительным? Что он вдруг, ни с того ни с сего, ломанулся через кусты и сугробы? И оказался у обрыва в тот самый момент, когда…
Я снова всмотрелась в линию. Её изгиб теперь казался мне не подозрительным даже, а пропитанным ужасами чёрной магии. Как будто гадюка сделала непредсказуемый, смертельный рывок.
— Это было бы трагическим совпадением, если бы он умер, — продолжал Арден. — Чем-то из страшилок об одной общей дороге. Но он остался жив, и это наводит на мысль, что он…
Арден выдержал паузу, заставляя меня договорить.
Сказать было очень сложно, будто, названная словами, эта кощунственная идея становилась реальной и настоящей.
Но я всё-таки заставила себя:
— Что он знал. Знал, что она… умрёт. И знал, когда.
— Ровно в полночь, — подтвердил Арден, как будто это было вопросом. — Лисы написали: не ранее одиннадцати тридцати, не позднее часа ночи. Но я думаю: ровно в полночь.
А я вдруг вспомнила о другом:
— Ты сказал, там была кровь. Но Ара… нам говорили, что она не…
— Да. В сквере была кровь, венозная, его и её. Не слишком много. И по большей части он собрал снег с ней и выкинул в реку, остался только запах, его поймали лисы. В общем, у нас есть сомнения относительно этого дела.
«Сомнения».
Арден спрашивал у меня о чём-то, но мне было нечего добавить. Тогда он принёс мне чай, крепкий и сладкий, без лимона. Кажется, он пожалел о том, что затеял этот разговор.
Я всё смотрела на карту, на хитросплетение линий, точки и пометки, и почти видела, как кружится по комнате Ара, сплетая в воздухе защитные узоры. Мы узнали его сразу, — смеётся она, и её смех застывает в воздухе морозными узорами. — Это как… взрыв. Ох, Кесс!.. Мы гнались за ним с одинокой скалы, и смотри-ка — догнали!
В ушах у меня звенело: Полуночь сплела нам одну дорогу.
«Полуночь сплела нам одну дорогу», — так сказала тогда Ара. Это было почти последнее, что она сказала мне. И долгое время я находила в этих словах и утешение, и источник новой боли. Они погибли оба, так мы думали. Это было ужасно, но если таково было веление Полуночи, это было хотя бы правильно.
«Полуночь сплела нам одну дорогу», — повторяла себе я, отдавая колдуну кровь в обмен на новые документы. Это была дорога, которой я не хотела, которую я рвала и ломала, от которой я бежала, готовая на любую жертву, лишь бы превратить её в несбывшееся.
А, получается, — не одну.
Глава 37
— Я имел сегодня в Сыске пренеприятнейшую беседу, — сказал мне Арден в понедельник. — Оказывается, несколько дней назад в полицию было подано заявление о пропаже некой Кессы Аранера, а сегодня по тому же поводу начальнику управления позвонила с личной просьбой Пенелопа Бишиг. Ничего не хочешь мне объяснить?
— Ой, — только и смогла сказать я.
И, выспросив у Ардена послабления к режиму своего заточения, бросилась звонить.
Пенелопа была младшей сестрой Ливи, и Ливи называла её покровительственно: «малая». Разница у них была примерно как у нас с Арой; Ливи успела поучиться в институте, вылететь из него, поступить в вечернюю школу, сходить замуж, родить сына, развестись, в хлам разругаться с родом, отречься, быть принятой обратно и что только не, а Пенелопа ездила на острова, занималась чем-то колдовским и считалась главной в роду.
При этом — хотя Ливи я никогда бы в этом не призналась, — старшей из них казалась как раз-таки Пенелопа. В отличие от легко увлекающейся, ветреной, немножко скандальной Ливи, которой всегда было капельку чересчур, она была настоящая Бишиг — холодная, твёрдая, вечно немного хмурая, не по-девичьи жёсткая.
Если бы Пенелопа была двоедушницей, она была бы хищной птицей. Даже поворот почти налысо бритой головы у неё был птичий. Но она была колдунья, верная дочь своего рода, везде ходила в кольчуге и в сопровождении каменных горгулий.
Я видела её три или четыре раза и, честно говоря, немного опасалась: казалось, что горгулья безо всяких сомнений отгрызёт мне голову и притащит её за волосы своей безразличной хозяйке. Ливи называла малую «пусечкой»: ни с родителями, ни с наставниками, ни даже со своей знаменитой бабкой Ливи не поддерживала больше отношений, а с сестрой виделась не реже раза в неделю.
Заволновавшись из-за моего исчезновения, деятельная Ливи сперва подала заявление, а потом, убедившись в бездействии полиции (которая, вероятно, знала о моём своеобразном статусе), уговорила сестру придать ему веса своей громкой фамилией.
По телефону Ливи мне ничего не сказала, только громко подумала. Зато в квартире — они приехали меньше чем через час, — разошлась не на шутку.
— Ты!.. Ты хоть представляешь вообще, как мы волновались?! Я места себе не находила! У меня молоко разжижело! Совести у тебя нет вот ни малюсенькой капельки!
А потом, резко перейдя на таинственный шёпот, подмигнула:
— Вы что теперь, этого?..
— Ливи!..
— А что Ливи? Дельный же вопрос.
Я закатила глаза и повела их на кухню.
Они приехали втроём: Ливи, Бенера и Пенелопа. Трис снова не было в городе, и она, как обычно, не сочла нужным никому об этом сообщить; к своему волку она всегда уезжала без предупреждения, а потом делалась такая злая, что не было дураков задавать вопросы.
— Она же недавно совсем ездила, — удивилась я. Трис не была человеком, стремящимся участить встречи с «возлюбленным». — Не рано ли?
— Да хрен их поймёт, — Ливи с интересом осматривалась в квартире.
— Я очень тревожилась, — прошептала Бенера и неожиданно крепко меня обняла, так, что чуть рёбра не хрустнули, — у меня была навязчивая идея, что твоя искра могла погаснуть.
Я неловко обняла её в ответ.
— Здравствуйте, — спокойно сказала Пенелопа. — Рада, что вы в порядке.
— Спасибо, — неловко ответила я.
И только спустя секунду поняла, что она говорила это не мне.
— Мастер Пенелопа Бишиг, — Мастер Дюме отвлёкся от кипящей на плите жестяной кружки с какой-то травой с резким запахом, чтобы церемонно склонить голову и показательно раскрыть испещрённые знаками ладони. — Это большая честь.
Его голос звучал очень хрипло, как будто ему было тяжело говорить. Наверное, он уже почти забыл, как это делается.
— Мастер Дюме вне Рода, — Пенелопа повторила его жест. На левой ладони у неё была небольшая татуировка с непонятными знаками, правая ладонь была пустой. — Честь только для меня. Вы можете не утруждать себя речью. Следует ли мне сообщить о вашем визите в Конклав?
Он покачал головой.
— Я уважаю ваше решение, — она кивнула. — Где я могу разместить своё сопровождение, чтобы не претендовать на контроль над вашим пространством?
Мастер Дюме выключил плиту, обхватил кружку через застиранное кухонное полотенечко в дурацкий цветочек и показал жестом: мол, идите за мной. Горгульи отклеились от Пенелопы и послушно потопали за ним след в след.
Сегодня их было две: нечто вроде крылатой собаки высотой по колено и крошечное, худое как скелет двуногое создание с клинками вместо кистей рук. Мастер Дюме предложил им встать в ванне, задёрнул шторку и прикрыл дверь. Я знала, что колдуны как-то делят между собой территории, даже если формально она никому из них не принадлежит, и с этим связаны бессчётные правила их внутреннего этикета, но наблюдала это нечасто.
На кухню мастер Дюме не вернулся: ещё раз кивнул и ушёл в дальнюю комнату.
— Вы находитесь под давлением и хотели бы, чтобы Конклав знал об этом? — невозмутимо спросила у меня Пенелопа, которая минутой раньше «уважала решение» мастера Дюме.
— Пока нет, — растерянно ответила я.
И хотела было спросить, при чём здесь Конклав, но вмешалась Ливи:
— Так всё, прекратите эти занудства! Малая, ты будешь чай? Кому плеснуть коньяка? Мне нельзя, но я почти не буду завидовать!
Я отказалась, Пенелопа тоже, а вот Бенера выманила у Ливи всю бутылку и отодвинула от себя чай.
— Ну, давай, — велела Ливи.
И я кое-как заговорила.
Девочки знали, что с моей парой есть… какие-то проблемы. Я доверяла им достаточно, чтобы рассказать и про ледяную реку, и про Ару, и даже про ласок, но нельзя сказать, что они воспринимали эту историю особенно серьёзно. Весь масштаб был ясен только Трис, и первую неделю она была в чистом ужасе и порывалась, кажется, то ли сообщить обо мне в полицию, то ли наварить декокта «Чистый разум» в промышленных количествах и подливать мне во все жидкости, даже в суп. К счастью, она всё-таки справилась с этой реакцией, хотя и косилась на меня странно.
— У мохнатых такие интересные проблемы, — добродушно сказала Пенелопа, когда я закончила.
И закурила прямо там же, на стуле, даже не открыв окна.
— Малая!..
— А. Точно.
Пенелопа закатила глаза, потушила сигарету в чае и принялась его пить, как так и надо.
Я ожидала, что разговаривать при ней будет неловко, и недоумевала, зачем вообще Ливи потащила её с собой, разве что посчитала, что меня нужно спасать с применением тяжёлого вооружения. Но оказалось, что Пенелопа не так плоха: она по большей части молчала, иногда уместно шутила и в целом вела себя умеренно развязно и доброжелательно. Чувство юмора у неё, правда, было своеобразное: оно ассоциировалось скорее с пацанами в трениках, чем с бесстрастной и бесстрашной Бишиг. И смеялась она то подчёркнуто интеллигентно, то громким грубым гоготом.
Бенера молчала, только встревоженно вцепилась в мою руку. Зато Ливи, похоже, перенервничала, и теперь отжигала: то так, то эдак подъезжала к живо волнующей её теме моей личной жизни.