— Ну так вы теперь это, того? И как он?
— Ливи!..
— Что Ливи? Ну что Ливи? Я о тебе же и беспокоюсь. Или ты так и собралась помереть непорченой? Это можно, конечно, но поверь моему опыту — будет очень жалко! Он у тебя что ли пугливый, в себе неуверенный и, как все мальчики, думает, что у него маленький?
— Ливи!! Он же на балконе заперся, вдруг ему слышно?
— Ой да ну и ладно, пусть слушает. Ты взяла с собой тот комплект с кружавчиками, который не хотела покупать ещё на первом курсе? Ты его надень, поулыбайся. Мальчик-то красивый!
И Ливи окончательно разошлась и принялась на скалке показывать, как правильно «челемякать бибу». К моему огромному удивлению, Пенелопа охотно участвовала в этом безобразии, и они на пару подбирали дурацкие сравнения, чтобы описать тактильные характеристики всяких там объектов.
— Ливи очень переживала, — тихо сказала мне Бенера. Обычно она, как все лунные, избегала телесных контактов, а сегодня вцепилась в мою руку и всё никак не отпускала. — Она обзванивала больницы, а я заглянула в глаза всех городских статуй.
— Я вижу, — шёпотом ответила я. И легонько коснулась плеча Ливи: — Всё хорошо. Извини, надо было… позвонить.
— Дура ты, — всхлипнула Ливи, резко позабыв про все бибы. А потом махнула рукой и повисла у меня на шее. — Дура!
И она, наконец, успокоилась. Задерживаться было неловко — поздно, а из-за всего этого ни Арден, ни мастер Дюме не ужинали; но мы посидели ещё с полчаса, болтая обо всякой теоретической ерунде, вроде кровных клятв, запретной магии и чёрнокнижников.
Они уже собирались, когда я не выдержала:
— Пенелопа! Что ты думаешь про смерть Барта Бишига?
— Кого?
— Барт Бишиг. Колдун, он жил в столице Кланов.
Она поправила кольчугу, надетую прямо поверх полотняной рубахи, а потом смягчилась — насколько она умела смягчаться.
— Ты ошиблась, но я понимаю твоё замешательство. Колдуна по имени Барт Бишиг нет уже тринадцать лет, с тех самых пор, как папа счёл допустимым отречься. Судьба Барта вне Рода лично мне безразлична, а Конклав испытывает облегчение и беспокойство.
Я смотрела на неё круглыми глазами, и Пенелопа сочла это вопросом:
— Облегчение, потому что колдун такой силы вне оков Рода представляет опасность для гармонии потока. Беспокойство, потому что колдуна такой силы не так-то просто убить, даже если он в камере, со скованными руками и кляпом во рту.
Я помотала головой, сбрасывая оцепенение.
— Папа?
— Давно и неправда, — фыркнула она. — Забей. Я не какая-то там принцесска, чтобы ныть из-за такой херни. Ливи? Пойдёмте, я вас развезу, пока соседка не сдала Марека в социальные ясли.
Пенелопа покрутила в руках ключи от автомобиля на крупной кольце, свистнула горгулий, и они уехали. Последней выходила Ливи, и она, натягивая сапоги, сказала:
— Позвони мне часа через полтора.
__________
* История о Пенелопе Бишиг, её отчасти вещих снах, «дикой» магии, службе во благо Рода, самопожертвовании, личных интересах и браке с человеком-из-за-гор, а также о здоровой диете горгулий будет рассказана в романе «Хищное утро». т1
Глава 38
Когда я позвонила, они рыдали там вдвоём, на разные лады: Ливи и Марек. И если с Мареком было понятно, что делать, — сунуть ему замученную плюшевую химеру, на голову повязать байковую шапочку и взять на ручки, что Ливи и проделала прямо в звонке, отчего он довольно быстро заагукал и запросился ползать по ковру, — то с ней самой было сложнее.
Ливи вообще была совершенно не склонна плакать, особенно вот так, в трубку и навзрыд, и говорить при этом тонким, ломким голосом вместо своего обычно грозного альта. Я не уверена, что я вообще когда-то видела Ливи такой. Она, бывало, заигрывалась и говорила ужасно болезненные вещи, бывало — многословно, искренне извинялась, бывало — громогласно материлась, бывало — толкала тосты, каждый из них про секс, безо всякого повода. Но вот чтобы плакать? Это было совсем не про Ливи.
Смешно, но главной плаксой в нашей компании была я. Я, которая периодически с трагическим вздохом говорила, что разучилась плакать.
— Я принцесска, — неразборчиво плакала Ливи, пока я пыталась придумать, что с ней такой делать. — Принцесска!
— Почему это?..
— Потому что я ною!.. Ною из-за хернииии…
И она шумно высморкалась.
— Они позвонили ей! Они позвонили в Род, как нормальные люди, а эта сука всё талдычит, как мороженая рыба, что он-де отрёкся, что он не наш, что нам всё равно!.. И она же права, да? Вот как ей похеру, просто с главной башни нассать. Она даже не сказала мне об этом, даже не заикнулась. А мне не похеру, Кесса, не похеру!
— Я понимаю, — медленно сказала я, лихорадочно вспоминая все те разы, когда Ливи меня утешала, и признавая все опробованные ею способы неподходящими. — Давай ты сейчас сделаешь чаю? И умоешься. Хочешь, я приеду?
Ливи снова высморкалась и отказалась.
Когда Барт уехал, Ливи было одиннадцать лет: достаточно большая, чтобы колдовать понемногу, слышать родовую кровь и ездить на острова трижды в год — и вместе с тем достаточно маленькая, чтобы узнавать о происходящем разве что случайно.
Барт был так себе отцом. Колдовское искусство было ему во много раз интереснее, чем собственные дети: «мы и видели его пару раз в неделю, когда он выползал из подвала, как закопчённый таракан». Супруга, Йоцефи Бранги, чопорная унылая мадам, месяцами мочила кости на побережье. А дети — что дети: как-нибудь вырастут.
— Я слышала, что он балуется запретной магией. Но покажи пальцем, кто этого не делал? Да поток весь сделан из запретной магии! Она везде стучится, тук-тук, тук-тук. Надо быть глухим, слепым, трусливым лопухом, вроде моей малой, чтобы этого не слышать! А папа…
Барт не баловался, в этом вся беда.
Запретная магия запретной магии рознь. Можно, как Арден, хулиганить со словами и описывать что-то, для чего нет проверенных формул. А можно, как Барт, применять ментальные силы к людям вместо горгулий.
— Всерьёз никто не пострадал. Только про одного там говорили, что… но он и был неадекватный, честное слово! Папа никогда не стал бы…
Барт представил Роду свои наработки и даже провёл пышную, яркую демонстрацию: Ливи помнила это инфантильно, как праздник, с красивыми десертами и важными людьми.
Прошла она как-то не так. Барт сделался мрачен и злобен, гнал всех вон и требовал не вертеться под ногами. Тогда шли суды, но дома про них ничего не говорили.
Он не обещал вернуться. Он вообще не сказал ни слова, просто однажды утром приехала бабушка и забрала «сироточек» в главное поместье Бишиг. А Барт вроде как — «отрёкся», и с тех пор даже не написал ни строчки.
— Нам говорили, что он преступник. Что он больше никакой не Бишиг, что он теперь отдельно, что он не наш. Ну и пусть бы, и ладно! Но зачем они убили его? Зачем же, он же вовсе не…
— Они? Почему ты думаешь… и кто они?
Ливи рыдала, и от её слёз и её ломкого голоса у меня сжималось сердце. И всё равно — я не могла не спросить.
— А кто же ещё? И как? Он же был в камере, в столице, под охраной, да и сам он не фунт изюма, Кесса! Это бабка наняла ласок, чтобы… и они даже не забрали его! У нас есть фамильный склеп, мраморный, с горгульями и вечными цветами, мы носим туда огни каждую субботу. И папа должен быть там! В мраморной гробнице с золотом! С него должны были снять посмертную маску, повесить её в холле! Но малая сказала, они не будут его забирать. Его наверное закопали в мешке… в дырявом мешкеее…
— Ч-ч-ч, — неловко проворковала я. — Разве же он хотел бы в этот склеп? Мне кажется, он в гробу его видал, ой, то есть… он же отрёкся, верно? Зачем ему в эту вашу выставку трупов?
— Ты думаешь? — всхлипнула она.
— Да. Он же и хотел быть отдельно. И чтобы его вспоминать, тебе ведь не обязательно…
— Да не хочу я его вспоминать. Что он мне…
Спорить было сложно, и я молчала, слушая, как Ливи шумно пьёт свой чай, а Марек чем-то гремит на заднем фоне.
— Ты вообще… как? — робко спросила я, когда пауза совсем затянулась.
— Я нормально, — жалобно соврала Ливи. — Не, правда. Я нормально. Он же мне никто теперь, да? Давно уже никто. Малая так и сказала сразу, зачем нужны такие новости, если тринадцать лет не было никаких других?
— Возможно… Возможно, она в чём-то права. Но если тебе хочется плакать…
— Не хочется, — насупилась она. — И вообще, это всё вредно. Вдруг у меня в молоко выделится какой-нибудь там… витамин стресса?
— Гормон, и вряд ли, — автоматически поправила я. — Кортизол не проникает в грудное молоко, но может угнетать выработку окситоцина, и…
— О Тьма!.. Есть хоть одна тема, где тебе не надо изображать из себя специалистку?!
— Извини.
— Ты извини… знаешь, я позвоню в столицу и всё узнаю. Можно же это… его выкопать? Займу денег и сделаю ему его собственный склеп. Ну такой… очень маленький.
— Хочешь, я узнаю у Ардена, с кем связываться?
— Нет, — в голос Ливи вернулась её фирменная воинственность. — Сама справлюсь! Я всё время забываю, что я теперь опять Бишиг. Пусть только попробуют… я их всех… Марек!! Ты представляешь, он оторвал от химеры змею!
— Какую, левую или правую?
— Сейчас левую, — вздохнула Ливи. — Правую ещё на прошлой неделе. Я пойду отберу, пока он не нажрался ваты. Ты это, звони иногда. Чтобы мы хоть знали, что ты не едешь крышей, как Трис.
— Конечно. Всё ведь будет хорошо, да?
— Да, — уверенно сказала Ливи.
И положила трубку.
Несколько секунд я слушала писклявые гудки.
Было уже очень поздно: стрелки старых, громких часов, за надрывные звуки выселенные в прихожую, неуклонно стремились к полуночи. Всю эту неделю в квартире ложились рано. Мастер Дюме гасил свет в своей комнате и смотрел телевизор без звука, пока не начинал едва слышно похрапывать; тогда Арден заходил, укрывал его пледом, выключал телевизор и давал себе волю обращаться и закапываться в свой ком одеял в углу.