Какие-то другие ответы, похоже, не требовались, потому что Арден занялся симметричным: выпутал меня из моей рубашки, высвободил грудь из тесного плена чашек, бережно тронул чуткие напряжённые соски.
Я вздрогнула всем телом, уткнулась носом ему в основание шеи и сказала тихо:
— Честно говоря, у меня никогда никого не было.
Говорить об этом было ужасно неловко (хотя, право слово, какая может быть неловкость, когда чужие руки уже почти у тебя в трусах?). Что-то внутри меня никак не могло понять, станет ли Арден смеяться или радоваться, и обе эти возможности неприятно сжимали горло.
Он чмокнул меня в макушку и шумно выдохнул.
— Честно говоря, у меня тоже.
Я так резко дёрнула головой, что чуть не врезала ему по челюсти.
— В смысле?! Ты же красавчик! Даже Ливи так сказала.
У Ардена сперва вытянулось лицо, а потом он стал ржать. Его трясло от смеха, и это ужасно ему шло; я с затаённой нежностью разглядывала проступившие ярче веснушки, пляшущие тени от ресниц, вертикальную складку-морщинку между бровями, там, где у лиса белое пятно.
— Вообщеее-то, — манерно протянул он, уткнув руку в бок и продолжая широко улыбаться, — я не какой-то там, чтобы с первой… встречной…
На этом месте он всхлипнул, и его снова разобрал хохот. Я опять глупо хлопнула глазами и шутливо треснула его по плечу:
— И что мы будем делать?
— Ну, — легкомысленно фыркнул Арден, — слушай, наверное, как-нибудь разберёмся!
— Ты думаешь? — с подозрением уточнила я.
Не то чтобы после «мастер-классов» и шуточек Ливи у меня сложилось впечатление, что секс — это какая-то особо сложная наука, требующая глубокой теоретической подготовки, упражнений и постоянного освоения новых координационных связок. С другой стороны, как-то раз Ливи демонстрировала своё мастерство на хвосте зелёной собаки, свёрнутой из колбасы воздушного шарика, и это выглядело во-первых немного отвратительно, во-вторых — довольно непросто.
— Мать-природа, — он снова расхихикался, — поможет!
— Арден! Если ты будешь всё время ржать, мы никогда не потрахаемся!!
Он тут же сделал чопорное лицо:
— Извините, извините. Больше не повторится!
Зато повторилось другое: он ласкал мою грудь, целовал соски. Расстегнул и потянул вниз мои брюки, подождал, пока я стряхну их с себя окончательно, чуть улыбнулся полетевшим следом полосатым гольфам, — я мстительно пощекотала его пятку, и Арден споро снял и носки, и штаны.
Я зябко подёрнула плечами, и он завернул нас в покрывало.
Долго гладил мягкими, приятно хаотичными движениями, — то внутренняя сторона бедра, то линия рёбер, то чуткая ямочка между ключицами; я то раскрывалась, утопая в поцелуях, то судорожно сводила колени.
Между ногами было горячо и, похоже, влажно: чужие пальцы легко скользнули по складочкам. На мгновение мы оба замерли, тяжело дыша; потом я неловко стянула трусы, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону, а по пути удачно дотянулась до выключателя и потушила верхний свет, оставив только лампы над столом.
Арден притянул к себе, поцеловал, снова принялся ласкать внизу и так старался, что угрожал стереть мне там что-нибудь.
— Ммм, — с сомнением сказала я.
— Мм?
— Ммммм, — я неопределённо двинула бёдрами.
К сожалению, язык «ммм» Арден понимал не очень хорошо, а объяснять обычными словами было ужасно неловко. Я положила ладошку на его руку, остановила какие-то дикие восьмёрки и направила его пальцы, показывая, как: мягче, медленнее, нежнее.
Он выглядел немного уязвлённым, но быстро сообразил, что к чему. Я умела порадовать себя буквально за полторы минуты, но здесь мне не хотелось торопиться; хотелось, наоборот, продлить это странное горячечное ощущение, раствориться в тяжёлом дыхании, состоять из острых прикосновений и поцелуев и разглядеть все тёмные пятна, пляшущие перед глазами.
И всё равно довольно скоро всё это стало нестерпимым, напряжённым, натянутым внутри словно пружина, — и тело выгнулось, резко расслабившись, а я принялась отпихивать его руку.
— Ты потрясающе красивая, — хрипловато сказал Арден.
Я запыхтела, а он чмокнул в нос, откинулся на спину и притянул меня к себе.
Какое-то время я лежала так, на боку, прикрыв глаза и вспоминая, где верх, где низ. Бездумно провела по знакам на груди, зарылась пальцами в кудрявые светло-рыжие волосы на животе, — их было немного, и они были тонкие, золотящиеся в тёплом свете бра. Мышцы под моей рукой напряглись, а Арден едва слышно прошипел что-то сквозь зубы.
Наличие на нём трусов, строго говоря, слабо помогало целомудрию: свободные семейники топорщились вверх, как корявый шалаш, и не скрывали определённых намерений их владельца. Я хихикнула и неуверенно ткнула его пальцем.
Стремление к справедливости и некий умозрительный этикет подталкивали меня к симметричным действиям. Внутри поселилось тяжёлое, ленивое, сытое тепло, и оно подсказывало: нам море по колено, а сделать мальчику приятное не так уж и сложно. Что-то другое в ответ испуганно пищало.
Не то чтобы я не видела голых мужчин, — это колдуны носятся со своей неадекватной стыдливостью, а двоедушники, если оборот застал их в неудачном месте, без стеснения рассекают в первозданном виде. Но одно дело — какие-то там посторонние незаинтересованные мужики, и совсем другое — твой, возбуждённый и смотрящий на тебя жадно.
Я глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, и нырнула рукой под резинку. Член оказался нежный, бархатистый, чуть влажный и очень мне обрадовался, а Арден так оперативно избавился от трусов, будто они на нём горели.
Я настраивалась на длительные и увлекательные эксперименты, но зря: потребовалось не больше десятка движений, чтобы он глухо застонал, шумно выдохнул и кончил.
— Ты очень мне нравишься, — виновато сказал Арден.
Я фыркнула, а потом картинно слизнула каплю со своей ладони. Она оказалась почти безвкусной, и я загадочно повела плечами, — мол, ничего такого.
Потом, уже в душе, когда Арден аккуратно промывал мои потяжелевшие от воды и мыла волосы, я почему-то расплакалась. Он засуетился, занервничал, но я бескомпромиссно обняла его за талию, уткнулась носом в подмышку и хлюпала им просто от какого-то избытка чувств, а Арден шептал мне в макушку всякие глупости.
Глава 60
Наверное, разврат мог бы и продолжаться и дальше, в ещё более неприличных направлениях, но от горячей воды и слёз я разомлела, а потом — засмущалась.
Завернулась в пушистый, совершенно мне не по размеру халат, рукава которого болтались почти на уровне коленей. Собрала гнездо из подушки и измятого одеяла. Замоталась по самый нос, скуксилась и смотрела из своего кокона, как Арден ищет на полу носки, украдкой их нюхает и остаётся босым.
Если бы он ушёл, я бы поплакала ещё, всласть и без каких-либо внятных причин. Но Арден запрыгнул на кровать тоже, обнял меня прямо поверх всех слоёв одеяла и так и притянул к себе, как эдакого странного тряпичного снеговика или зефирного человека.
«Наш?» — вопросительно причмокнула ласка, поведя усами и пытаясь принюхаться.
«Тшшш.»
В объятиях не было ничего пошлого, — кроме, конечно, того факта, что оделся Арден исключительно в трусы. Но мало ли, в конце концов, причин у человека раздеться до трусов? Есть разные всякие поводы, не так ли?
— Ты такая милая в этой норе, — шепнул он мне на ухо.
— Ффф, — вразумительно ответила я.
Бывают вещи, которые можно обсуждать только вот так, в темноте, в тишине, когда свет от бра бликует по богатым набивным обоям, а по ковру бродят длинные неровные тени. Такие разговоры боятся яркого света и выгорают на нём до пластмассы, до кичливых, глупых пафосных слов и надрывных сценических речёвок, в которых за нарядным экстерьером не остаётся ни звука правды.
Рука Ардена медленно ползла куда-то внутрь одеяла и вниз, когда я завозилась, устраиваясь поудобнее, и сказала обвинительно:
— Ты хочешь быть со мной только потому, что я твоя пара.
Он фыркнул и прищурился:
— На комплименты напрашиваешься?
Я потрясла головой и зарылась глубже в одеяло.
— Эй, Кесс. Ну я пошутил, ты чего?
— Ты хочешь быть со мной только потому, что я твоя пара, — повторила я из одеяльного царства. — Это ужасно.
Кажется, он всерьёз озадачился.
— Ты моя пара, — медленно повторил Арден. — Это неплохой повод что-то попробовать, разве нет?
— Это гормоны, — возразила я. — И прочая всякая биохимия. Бензольные колечки, между ними амидные связи и хоба! Любовь.
Я развела руками, насколько позволило одеяло.
— Тебя этому в вечерней школе научили? — медленно спросил Арден.
Я нахохлилась:
— Я тебя не выбирала, понимаешь? И ты меня не выбирал. Что вообще такое эти ваши чувства, если не выбор? Почему мы не какие-нибудь колдуны, чтобы с холодной головой…
— Кесс, Кесс, погоди. Хочешь сказать, что вот мастер Дюме, когда связался с мамой, это он холодной головой подумал?
— Это ты к словам привязываешься. Он мог бы выбрать какую-нибудь колдунью, а потом разлюбить её и развестись, понимаешь? А как у нас — это тюрьма. Вот тебе пожалуйста, жуй и не подавись. И ничего нельзя сделать! Я так старалась, и вот… всё равно…
Он весь как-то затвердел: напряжённая грудь за моей спиной, неподвижные руки с мерцающими в темноте татуировками, и даже дыхание какое-то стало другое, тяжёлое, густое.
Потом усмехнулся:
— Ну, если уж на то пошло. Ты же отказываешься быть со мной только потому, что я твоя пара?
— Вовсе и не поэтому!
— А почему?
Я задумалась.
— Потому что у тебя зубы, — наконец, сказала я. — И потому что это всё ужасно. Ужасно!
— Ужасно, — охотно согласился Арден, — а что именно? Тебе не понравилось?
Я сперва обиделась, попыталась пихнуть его локтём под рёбра, запуталась в одеяле и почему-то разулыбалась, хихикнула.
— Ннну ничего так, — с вызовом сказала я. — Есть куда расти!
— Ничего-ничего. Немного практики…