— Он промыл тебе мозг!
— Просто так… получилось.
— Да у тебя творог в башке, если ты правда так думаешь.
Она опустила голову ещё ниже, полностью скрывшись в одеялах.
— Он обещал меня отпустить, — тихо сказала я.
— Ну и что теперь? Мало ли кто и что обещал! Ливи вон бывший обещал быть с ней в горе и радости, и где он теперь?
— На крови обещал.
— И ты поверила?! Нельзя им верить. Никому нельзя верить!
И она засмеялась.
Я смотрела на неё и никак не могла понять, что не так. Трис, очевидно, не совсем в себе, она зла и напугана, — но как будто бы было что-то ещё. Она вся неуловимо изменилась: то ли располнела, то ли отекла, то ли выцвела как-то; глаз никак не мог зацепиться за что-то, и всё равно что-то тревожно царапало сознание.
— Трис, давай поговорим, — я придвинулась ближе. — Что случилось? Ты ездила в Кланы?
Она помолчала, а потом сказала без всяких эмоций в голосе:
— Он меня трахнул.
Долгое мгновение эти слова просто висели в воздухе.
— Ты не волнуйся, — так же спокойно продолжала она, — я сразу выпила отравы, кровило так, что думала — помру. Зато точно никаких дитачек!
И посмотрела на меня с опаской, как будто ожидала, что я буду осуждать.
— Кошмар, — медленно сказала я. — Может… тебе всё-таки нужен врач?
— Разве что мозгоправ, — невесело рассмеялась она. — Зря Ливи всё это затеяла. Теперь всё всегда будет плохо.
Всё это действительно звучало плохо, но картинка как-то не складывалась.
— Ты… что-то ему сделала? — предположила я.
— Хм. Ну, в некотором роде. По крайней мере, — голос её ожесточился, — никаких больше «династий». Никаких пар. Никаких детей. Ни-че-го!
И она снова засмеялась.
Конрад был тот ещё придурок.
А, может быть, все они придурки — взрослеющие мальчишки, у которых уже сломался голос, кто уже пригибает голову при входе в комнату, но кто всё ещё смотрит вокруг наивно-наивно. Конрад уже считался совершеннолетним, но, выросший в совершенно тепличных условиях, мало что понимал об обычной жизни.
Трис ему нравилась: взрослая, красивая, необычная. Её заставляли носить платья, обвешивали украшениями и убедили не ругаться матом, а Конрад, кажется, упивался тем, что его пара — не какая-то там лощёная домашняя кошка, а птица, мятежница и бунтарка. В моменты просветления Трис даже иногда казалось, что они и правда в чём-то друг другу подходят.
Вне этих моментов он был для неё сказочным героем и божеством. Он заслонял собой солнце и заменял луну. Всякое его слово было полно истины и мудрости, всякое движение было прекрасным, а его лицом она могла бы любоваться вечно. Рядом с ним сама Трис была слабой и мелкой, достойной лишь того, чтобы служить великому.
Трис надеялась, что всё это сгладится как-то. Они привыкнут друг к другу, и что-то получится. Не может ведь быть, чтобы не получилось?
Полуночь же не может ошибаться!
Увы, с каждым визитом тумана в голове становилось всё больше. А в глазах Конрада поселился нехороший масляный огонёк.
Когда Конрад предложил ей ему отсосать, она почти согласилась: просияла, целовала в губы, опустилась на пол и только потом вспомнила, что обещала себе совсем другое.
«Кажется, кто-то идёт,» — неуклюже соврала Трис.
И уехала тем же вечером.
Потом, в поезде, заливая странную жажду литрами неприятной воды из бойлера, ругала себя, что дурочка и забывается. Но бабы всегда дуреют от любви, не так ли? И свему беркуту, когда они встречались, она и не такое делала, ко взаимному удовольствию.
Было ужасно противно и стыдно, как будто она пьяная насрала в фонтан, и об этом написали во всех городских газетах.
Трис в который раз твёрдо решила связаться с отцом Конрада и попросить совета. Может быть, им не стоит пока видеться? Или по крайней мере не в доме, где совершенно всё пропахло волком. В который раз она засомневалась — и не позвонила.
Что ему дело до глупых девчачьих влюблённостей? Бабочки в животе, сердечки в глазах. Легко думать задним числом, что ты-де «не такая», — такая же! Да ещё какая! И была ведь не против, просто застеснялась потом, занервничала, как девчонка. Но сама ведь хотела этого, разве нет?
Пару ведь нельзя не любить.
Конрад прислал ей цветов на квартиру. Большой, красивый букет крупных белых лилий, — тех самых, от которых Трис начинала без устали чихать. Она выставила цветы на балкон, и за ночь они совсем загрустили от холода.
Потом Конрад прислал телеграмму и попросил приехать.
Трис не хотела ехать: она загорелась идеей «расследования» того артефакта со взрывателем, что принесли мне в мастерскую. Но тут маме понадобились ещё лекарства, другие, Трис написала, ей сразу же прислали чек, — и отказывать стало стыдно.
Он всего-то и попросил приехать на день рождения! Это ведь совершенно естественно, что пара будет на празднике, не так ли?
Трис даже выбрала ему подарок, на редкость дурацкий: галстук-бабочку с принтом в виде множества улыбающихся какашек. Упаковала в красивую коробочку и перевязала ленточкой.
Праздник оказался шумным, громким. В саду возвели огромный шатёр, пела модная группа, было под сто человек гостей, а перед выносом торта выступала полуголая воздушная гимнастка, с горящими обручами и подвешенным под куполом кольцом.
Конрад знатно перебрал и полез в пруд пугать рыб прямо в парадном костюме. Потом вылез; слегка протрезвев, пошлёпал переодеваться и зачем-то потащил Трис с собой.
Лапал по-всякому, а она поддерживала его и глупо хихикала. Разорвал платье и полез мокрыми от прудовой воды руками в трусы.
«Может, не надо?» — вяло спросила Трис, с трудом успевая дышать между агрессивными поцелуями.
«А чего тянуть? — удивился он. — Ты же всё равно моя.»
В этом было что-то неправильное и дискомфортное. Но когда она заглянула в его лицо, жёлтые волчьи глаза показались ей самыми прекрасными в мире. Потом он негромко рыкнул от страсти, и Трис поплыла.
Потолки в доме были очень красивые. Выше всяческих похвал. Дорогой, хорошо придуманный ремонт, и в спальнях по верху — борта из резного дерева и панно со сложным растительным узором и птицами. Птицы яркие, разные, — циановые и лимонно-жёлтые, цвета мадженты и фуксии, лазурные и лаймовые, — таких не бывает в обычном мире. Птицы сидели на ветках, среди зелени, свободные и прекрасные. Тридцать семь птиц.
Я тоже немного птица, вяло думала Трис, пока Конрад бодро шевелил тазом где-то там, внизу.
«А где кровь?» — тупо спросил он, развалившись на бархатных покрывалах и притягивая Трис к себе, как плюшевую.
«Какая кровь?»
«А ты не целка?»
Он обиделся и на это, и на то, что она не кончила. А Трис стало ужасно, ужасно стыдно, так, что она плакала и просила прощения, а ещё, кажется, целовала его руки.
Потом наступил понедельник, и её отвезли на вокзал: потому что скоро семестровые экзамены, а она, ясное дело, будет отвлекать будущего Советника от учёбы. Поезд мерно загрохотал по рельсам. До самой Малиновки Трис ехала заторможенная, с глупой улыбкой на лице.
А потом увидела птиц. Они сидели огромной яркой стаей на кустах вокруг обшарпанного провинциального перрона, и у них не было судьбы.
Глава 69
— В Огице сразу выпила отравы, — твёрдо говорила Трис всё тем же безэмоциональным голосом. — Чтобы без глупостей. Больше — никогда! А потом я убила галку.
— Подожди… что?!
— Убила галку, — спокойно повторила Трис абсурдное и невозможное. — А, ты же не чуешь, верно? Твой-то сразу понял. Смотрел лисьими глазами.
Пол и потолок как будто поменялись местами, а потом прыгнули обратно. Кишки у меня внутри перепутались и сжались.
Все знают, что от зверя нельзя отказаться, и я — о, я знаю это едва ли не лучше всех. Если ты поймал зверя, он с тобой навсегда; это — твоя судьба, твоя дорога, и с этим ничего нельзя сделать.
— К-как? — выдохнула я.
Он нашёл Трис сам.
По правде говоря, она плохо понимала, как именно. Абортирующее зелье нельзя было мешать с алкоголем, — Трис, как будущий аптекарь, хорошо знала и сам факт, и механизмы гепатотоксической реакции на избыток недоокисленных продуктов, — но ей было плевать и на здоровье, и на технику безопасности. Ей хотелось надраться.
Что она с успехом и сделала.
Кажется, это был какой-то бар. Кажется, она рассказала бармену в подробностях, в каком именно гробу она видела и Конрада, и всех волков, и саму идею пары, и самолично Полуночь. Кажется, в середине вечера она читала с барной стойки что-то вроде трагического стендапа, и ей даже аплодировали, но наутро Трис не смогла вспомнить ни единой шутки.
Утро наступило в городском вытрезвителе, где пришлось заплатить небольшой штраф за «дебош», а также прослушать несколько заунывных лекций про общественный правопорядок, традиционные ценности и «вам же ещё рожать». Трис мечтала дать непрошенному лектору в зубы; к сожалению или к счастью, её так мутило, что полицейский сохранил свои челюсти в сохранности.
Весь день её рвало кровью, — и не только рвало, — ночью она задыхалась от жара и мрачно думала, что, если сдохнет, волки перестанут давать семье деньги. Зато и никакого секса не будет тоже. И вот этого щемящего внутри, что кажется сводящей с ума любовью, а оказывается поганой отравой, не будет тоже.
Давайте уж честно: мама всё равно умрёт. Вся разница лишь в том, случится это через пару месяцев или через пару лет. И, если уж вспоминать о жизненном цинизме, сестрицам пора бы уже разбираться с жизнью и учёбой самим, со старанием и взрослым отношением, а не выпрашивать бабки на странные курсы и дурацких репетиторов.
Быть с этим поганым щенком, — ради такой ерунды? Ложиться под него каждый день, смотреть влюблёнными глазами, жить одурманенной куклой, — похоронить и мечту об аптеке, и тягу к массивным ботинкам, и чернушные шутки, и всё остальное, — сделать всё своё я несбывшимся, — и… для чего?
Каждый раз, уезжая в Кланы, Трис собиралась сказать: я не игрушка. Я другая.