— Вообще-то, мальчик, я могла бы рассказать ей всё самостоятельно, — укорила она.
— Вы не очень-то торопились, — возразила я, украдкой пнув зарозовевшего Ардена под столом.
Матильда улыбнулась хищной улыбкой.
— Ты настоящая ласка, Кесса. Ласка живёт в тебе, и наша клятва продолжается в твоей крови. Ты ведь помнишь нашу клятву? Великую клятву убить Крысиного Короля?
Я нахмурилась.
— Но при чём здесь…
Я не договорила. Потому что я вспомнила, и я поняла.
Зачем бы могло понадобиться участвовать в Охоте одиннадцать раз? Зачем отказываться от зверей, зачем убивать свою пару, зачем из года в год ездить в города зенита под разными именами? Чем так уж плох тур — отличный, могучий зверь, — что можно убедить свою пару броситься с моста, лишь бы остаться однодушником?
За что можно заплатить такую цену?
Его родители были крысы, Арден упоминал это давным-давно, когда только начиналась вся эта история. Они переехали в столицу из глуши, дали сыну отличное образование, и даже нашли в себе мужество приехать на арины похороны.
Я их почти не помнила. Они стояли в стороне: безликие тёмные фигуры.
Мы думали, его ждёт большая судьба, — потерянно сказал его отец, когда моя мама кричала над завёрнутым в холстину телом моей сестры.
— Он хочет поймать Крысиного Короля, — шёпотом проговорила я.
— Он хочет поймать Крысиного Короля, — повторила, всё так же страшновато улыбаясь, Матильда. — Но на нашей земле нет больше места Крысиному Королю. Мы давали клятву. Крысиный Король больше никогда не придёт в Лес, даже если ради этого кому-то придётся умереть.
Глава 74
Иногда все дороги ведут в Бездну.
Так бывает, говорят, на пороге мировых потрясений, когда невидимый мир, в котором лежат наши дороги, вдруг накреняется и встаёт на дыбы. Ты идёшь, как привык; ты шагаешь своими путями; ты выбираешь изо всех сил, и бежишь, и борешься, и рубишь стиснув зубы вымахавшую по плечи крапиву, — но что ни делай, как ни старайся, никакие пути не ведут туда, где тебе понравится.
Так бывает, говорят, и в обычные времена, безо всякой большой драмы. Мир велик, вселенная огромна, и с каждым днём она расширяется. Ты проходишь огромные расстояния по изменчивым дорогам, и лишь от тебя и вросшего в тебя пути зависит, где ты окажешься, — и вместе с тем есть места, в которые никак нельзя попасть.
Есть места, в которые не ведёт никакая дорога. Есть места, которых вовсе не существует. Есть, в конце концов, навсегда закрытое, навсегда недоступное прошлое, но есть и сотни вариантов будущего, которые никак больше не могут сбыться; но хуже того — ты никогда не можешь отличить возможное от невозможного, существующее от несуществующего, достижимое от смешной детской мечты.
Всё, что у тебя есть — глупая вера, будто, выбирая между тропой через сухой ельник и мостом над молочной рекой, ты выбираешь между счастьем и несчастьем. Всё, что у тебя есть на самом деле, это точка; это момент; это ощущение ветра на лице, пряный запах иголок, влажный речной дух и шанс хотя бы попробовать сделать правильно.
Где она, эта граница между виной, ответственностью и случайностью?
Это был не мой выбор. Это не я придумала, что артефакт может убивать зверей, не я вложила страшные слова в руку отчаявшейся Трис, не я заставила Конрада ползти по полу, выламывая ногти. Я — лишь одно из звеньев этой цепи; я лишь кусочек этой истории. Я и не могла, наверное, решить тогда по-другому, потому что мой хребет обвила собой отравленная лоза моей дороги.
Но не значит ведь это, что я совсем ничего не могу?
И когда Арден заговорил вновь, — о том, что меня никто не может заставить, — я только покачала головой.
— Ласки могли бы…
— Арден. Я и есть ласка, ты не забыл?
У него были больные глаза, и в них плескался дремучий, ядовитый страх.
По правде говоря, мне не предлагали ничего особенно опасного; я была так, деталью сложного плана, запасным предохранителем в отлаженной системе.
Огиц кишел полицейскими, и, хотя Охота считается не гражданским делом, а мистерией, Летлима распорядилась проводить в несколько этапов досмотры ещё на подходе к храму. Весь следующий день резиденция стояла на ушах, и внизу гремело, — это артефакторы расконсервировали в бункере охранные системы, заточенные под разрушение маскировочных чар самого разного профиля.
В самом храме, в тени гобеленов, должны были дежурить лисы, и Арден на правах обладателя феноменального нюха записался в этот отряд.
Наконец, есть ровно одно место, которого Вердал никак не мог избежать — это чаша Принцессы Полуночи. В ней — вода из священного источника; она, по преданиям, была когда-то кровью нашей прародительницы, хранительницы Леса, но то было ещё до начала времён. Глоток этой воды позволяет человеку вознестись на призрачную дорогу сияющих огней, и там попробовать поймать за хвост свою судьбу.
Моя задача была — улыбаться. Стоять там, на возвышении, под открытым зимним ветрам окном в небо, и позволять желающим пить из моей чаши; если же один из них окажется Вердалом, активировать заготовленные обездвиживающие чары.
Ничего сложного, не так ли?
— Ты прекрасна, как Принцесса Полуночи, — прошептал Арден мне на ухо.
Это было вечером, и я стояла перед длинным узким зеркалом у входной двери, с сомнением наматывая на палец прядь волос.
— Скажи честно. Я на неё похожа?
— Иногда мне кажется, что старые сказки писали с тебя, — с готовностью подтвердил Арден.
— Да нет же! На Ару. Я похожа на Ару?
Арден посмотрел на меня с удивлением. Я так и стояла перед зеркалом, прикусив губу, и глядела на него снизу вверх.
— Конечно, — аккуратно сказал он, запуская пальцы в волосы и легко пробегаясь пальцами по шее. — Конечно, вы похожи. Волосы, скулы, эта твоя линия подбородка, и в глазах что-то. Вы же сёстры, с чего бы не быть?..
— Ара была прекрасна, как Принцесса Полуночи, — тихо сказала я. — И я так мечтала вырасти на неё похожей.
Я давно старше, чем Ара. Она осталась там, одиннадцать лет назад, навсегда слишком юной, и прекрасной тоже навсегда.
Арден поцеловал меня в уголок губ, и я потянулась ему навстречу, закинула руки на плечи.
У него мягкие губы, тёплые, чуть влажные, и когда он целует, подо мной немного раскачивается пол, будто ноги не могут решить — стоит ли меня держать. Мне хочется быть рядом с ним, дышать им и врастать друг в друга; мне хочется, чтобы что-то о нас было правдой, и хоть в чём-нибудь — хотя бы в этом — Полуночь действительно не ошиблась.
Руки вольно прогулялись у меня по спине и снова зарылись в волосы. Я привстала на носочки, раскрываясь поцелую и ласке, взялась пальцами за ворот его рубашки, и почему-то решилась.
— Подожди минутку, — попросила я, отстраняясь.
И потянула наверх тесный свитер.
— Вообще-то, я мог бы раздеть тебя сам, — рассмеялся Арден.
Я не ответила. Отбросила свитер в кресло, зажгла лампы над столом, расстегнула верхние пуговицы платья и вытянула через ворот, через голову, шнурок с артефактом.
Он лежал у меня на ладони — тёплый медный круг с мягко сияющими камнями. Вырезанные в металле знаки, щербатые и знакомые пальцам до последней чёрточки; истрепавшееся пёрышко и маслянистая бусина окаменелого дерева, к которой я цепляю слабую смесь ароматов, чтобы не пахнуть совсем уж пустотой; стеклянная капсула с заводской меткой, в которой плещется чужеродной волной ртуть; манящий забытым волшебством чароит, едва заметно светящийся изнутри фиолетово-лиловым и отмечающий собой двенадцать часов. Знаки казались грязными, тёмными от многократно пролитой на них крови, и пахли сонной тишиной, в которой скучала моя ласка.
Мне всё равно придётся надеть его завтра. Я ничем не рискую. Даже если я совсем потеряю голову, я не останусь навсегда одурманенной.
Но, по правде говоря, это было не больше чем формальностью; по правде говоря, мне просто не было страшно.
Я глянула на Ардена. Он смотрел на меня, замерев и как будто не веря.
— Достаточно, — прошептала я артефакту.
И камни погасли.
Запах пары ни с чем нельзя перепутать, — это я знала раньше, чем услышала его на заснеженном, залитом колючим зимнем солнцем лугу. Пара становится твоей судьбой, разделённой на двоих дорогой, продолжением тебя.
Пара пахнет домом, какого у тебя никогда не было. Пара пахнет несбывшейся мечтой; норой, в которой ты пережидаешь дождь; прелой листвой древнего Леса; огнями святилища Полуночи, где связали ваши судьбы.
Ты состоишь из этого запаха — чужого и такого родного, пронзительного и почти не ощутимого, ввинчивающегося в лёгкие и уютно свернувшегося в горле. Он пьянит, и хмельной дух наполняет счастьем и желанием быть.
Я дышала им, — пока неловко, украдкой, позволяя ласке сбросить с себя оцепенение сна, потянуться и принюхаться вместе со мной.
«Это наш?» — как будто бы спросила она, переступив лапками по бревну.
Я неловко пожала плечами.
Арден пах Арденом: Лесом, мужчиной, заклинаниями и немного запретной магией. В нём смешались напитанными летом оттенками щекочущий запах волчьего лыка, пьянящий дух манка над болотным очагом, влажный дух мха на кладбищенских арках. Он пах домом, в который я могла бы захотеть вернуться.
Чем он не пах, — так это сумасшествием.
— Ну как, — слегка нервозно спросила я, — тебе уже хочется на меня наброситься, забыв про предохранение?
— Дурашка, — засмеялся он, чмокнул в нос и снова зарылся в волосы.
Что хорошо в Ардене, — он понимает намёки: хотя пару раз слегка морщил нос на презервативы, сейчас он послушно потянулся за бумажным квадратиком.
Я засмеялась, — легко и расслабленно. Мне было легко с ним, но не так, как бывает легко пьяной; это была та лёгкость, какая ждёт, когда ты окажешься на своём месте. Он целовал меня бережно и вместе с тем постепенно теряя рамки, я ловила его руки и расстёгивала пуговки рукавов, сбрасывала с плеч подтяжки.