Кичливая, и нос вздёрнутый.
Пахнет… её запах был везде, он пьянил и волновал, и он мешался с какими-то отвратительными травами, из тех, что пользуют в дешёвых аптеках, и сушёным укропом. Духан стоял такой, что от него тошнило.
«Я не хочу тебя,» — сказал ей Вердал твёрдо, когда они встретились в сквере у облупленных качелей.
«В смыыысле? — манерно протянула девица. — Это шутка такая?»
Это не была шутка.
Она истерила, конечно. И даже пыталась его стукнуть, за что пришлось приложить её заклинанием. Несла какую-то чушь про то, что она-де прекрасна, как Принцесса Полуночи (в этом Амрау что, не водится зеркал?), и что лучшая во всей школе по чарам, и что поёт и играет на гитаре, и любой парень в их занюханной дыре был бы рад назвать её своей.
«Ну и вали к ним, в чём проблема?»
Тогда Ара села в снег и стала плакать, навзрыд, и так горько, что Вердалу захотелось уйти прямо сейчас.
Она была глупая провинциальная девка, и у неё были при том амбиции. Но нельзя вышагивать королевишной даже в Амрау, если от тебя ушла пара.
Все будут знать. Все станут жалеть, шептаться за спиной, искать в ней недостатки, из-за которых кто-то мог её не захотеть. На неё будут показывать пальцем. Парни не позовут гулять, всё же чужая пара, а девчонки будут мыть руки не садиться на её стул, по старой примете, как с прокажённой.
Это будет ужасная, ужасная недожизнь, и совсем скоро никто уже не скажет, будто она талантлива и прекрасна.
— Ара была не такая, — едва слышно прошептала я. — Ара была…
Вердал так и сидел на храмовом полу, связанный чарами, и глаза его были затуманены; рядом с ним кто-то поставил стул, а на стуле стоял навороченный проволочный диктофон.
— Она была заносчивая дура, — сказал он с какой-то странной интонацией, — но с фантазией. И это она придумала, чтобы…
Здесь он стал путаться в словах: то говорил торопливо, что вовсе ничего не знал и не подозревал даже, то прерывал сам себя и бросал презрительно, что даже идиот распознал бы такую глупую схему.
Но это она придумала, говорил он.
Болтала, будто бы знает какой-то древний обряд, чтобы увидеть свою другую пару. Что нужно встать над текущей водой ровно в полночь, посмотреть на луну, сказать слова на изначальном языке, а потом крепко-крепко зажмуриться. И тогда, вновь открыв глаза, ты увидишь в отражении рядом с собой суженого.
«И если мы увидим друг друга, — сказала она, — значит, мы избраны Полуночью, значит, мы будем великими.»
— Она же не настолько тупая, чтобы в это верить, да ведь? — бросил он и надрывно засмеялся.
Но что-то в его голосе выдавало: тогда он ей поверил.
Вердал так и не смог сказать точно, действительно ли она хотела провести какой-то обряд. Или и правда решила, что жизнь брошенкой невыносима, и хотела уйти как-то особенно ярко.
А может быть, она решила подарить ему волю, — раз уж вся она целиком оказалась ему не нужна.
Так или иначе, она просила его в полночь быть у воды. И Вердал, хоть и ушёл из Амрау пешком в зимнюю ночь, на взводе и не оглядываясь, не стал отказывать глупой девчонке в такой малости.
Ночь была тихая, а горная река — бурлящая и взламывающая собой лёд. Ёлки стояли чёрные, наст скрипел под ногами, а небо мигало тысячами безразличных звёзд.
Вердал смотрел на часы, а потом в воду, а потом вновь на часы. Вода была бурная, тёмная, и в ней нелегко было поймать отражение, — только рваные блики и рябь. Вердал щёлкнул зажигалкой, и красный огонёк повторился в воде, а вместе с ним и уродливая, мрачная фигура человека, которому отказал Большой Волк.
Он усмехнулся криво девчачьим глупостям, и тогда волной пришла боль.
Ара задыхалась и боролась, в её мышцах взрывались ледяные кристаллы, она умирала, и её агония повторялась в нём, как в зеркале. Тур ревел где-то там, внутри, — пока не оторвался, не стал серебристой тенью и не смешался с воздухом.
Зажигалка захлопнулась, выпала из руки и ушла глубоко в воду.
Долгое мгновение Вердалу казалось, что это он умер. И лишь затем он понял, что вместо этого стал свободен. Тогда он обернул ноги тканью изрезанного плаща, зашёл в реку и шёл вдоль берега, пока она уносила его следы.
В воде не отражалось никого, кроме него самого.
Можно было жить обычную жизнь, но что такое обычная жизнь — против судьбы Большого Волка?
В нём тогда навсегда что-то сдвинулось, или, быть может, сломалось. Столичный колдун-кровопийца сделал ему удостоверение и дал работу, — развозить по городам Кланов то документы, то артефакты, то принадлежности для запретных ритуалов. Это было рискованно, но Вердалу было плевать: он жил тогда от Долгой Ночи до Долгой Ночи.
Всякий раз он брал свежие документы и приезжал в город зенита. Снимал комнату в гостинице, среди нервных родителей и громких подростков. Сбрасывал сапоги перед лестницей, поднимался по ледяным ступеням, кланялся гобеленам и пил из чаши Принцессы Полуночи.
Большой Волк ждал его там, среди звёзд и цветных огней, в стороне от Охоты. Вердал бежал к нему; шёл к нему; он полз, он умолял, он кричал, и иногда ему удавалось коснуться волшебного меха, — но всякий раз случалось что-то, и Волк исчезал, а человек оказывался вновь и вновь среди бесконечного потока зверей.
Однажды ему показалось, что он видит серну, — прекрасную серну со шкодливыми глазами, которая могла бы идти по дорогам жизни вместе с ним.
Он кричал ей что-то, но ветер сносил слова.
Вердал становился старше, и храмовники начинали смотреть на него с удивлением, — взрослый дядька, а участвует в Охоте, как так? Он сочинял новые имена, придумывал пути для побега и надвигал пониже капюшон, и всё равно приходил, год за годом, и всякий раз уходил ни с чем. Он научился ускользать от зверей, которые желали с ним соединиться, и каждый год повторял один и тот же маршрут, — пока однажды, три года назад, в Новом Гитебе, он не оказался всё-таки связан с медведем и не встретил ту смешную девочку по имени Фетира.
Можно было остановиться тогда, но это значило бы — отказаться от всего, что он уже выбрал. Отказаться от своей судьбы. Обесценить всё то, чем он пожертвовал.
И это было, конечно же, невозможно.
Девчонка понимала что-то, пыталась сбежать, но он к тому времени понимал в побегах гораздо больше неё. Вердал убил Фетиру спокойно и дельно, без всяких особых сожалений: поулыбался, извинился, усадил в лодку, а потом ударил по голове веслом, завернул ещё дышащее тело в мешок из-под картофеля и скормил его жадной воде.
Вот только медведь тогда не ушёл. Вердал ждал, пока вода совсем не разгладилась, и всё смотрел на часы. Прошла минута, другая, третья, и девчонка никак не могла быть живой, — а медведь оставался с ним.
Это мог бы быть конец, если бы Фетира, поверив в сказку о счастливом будущем с парой, не рассказала ему про артефакт.
Вердал не сразу понял, что он такое. Он экспериментировал с ним и даже взялся изготовить копию, больше из любопытства, чем из каких-то особых надежд. Ни сам Вердал, ни Барт не были артефакторами, но они всё же поняли: артефакт делает так, что зверя как будто бы нет.
И в следующую Долгую Ночь Вердал вновь испил из чаши Принцессы Полуночи, и Большой Волк стоял на границе потустороннего, властный и великий. Он рыкнул на Вердала яростно, а звери расступались перед ним, как перед прокажённым.
Но ему вдруг стало легко.
Если нельзя сейчас стать Большим Волком, — не стоит ли пока быть всеми зверями сразу?
Глава 79
На следующий год он поймал мышь вдобавок к усыплённому артефактом медведю, и так стал первым известным истории троедушником. Барт был в совершенном восторге; Барт знал нужных людей, а нужные люди знали людей могущественных.
Так Вердал стал вдруг вхож в такие круги, о которых раньше только слышал, и те слова были сказаны шёпотом.
Его пригласили в каменный зал под колдовскими замками Огица, где на стенах были нанесены знаки. Его представили Тому Самому — таинственному человеку, никогда не снимавшему маски; его сделали приближенным к тайне и по-своему великим.
«Каким ты хочешь видеть мир?» — спросил вкрадчиво Тот Самый.
«Я буду Большим Волком,» — сказал Вердал, будто не поняв вопроса.
Вместо него говорил Барт: долго, пространно и сложными словами, что-то об уникальности предложения и послаблениях в цепях поставок. Кажется, они о чём-то торговались, почти как базарные бабы в дождливый день.
— Это не может быть Крысиный Король, — напряжённо сказала Матильда. Она сложила руки так, чтобы цепляться пальцами за локти, и от напряжения лунки ногтей её побелели. — Крысиного Короля никогда больше никто не ловил.
— Тш, — коротко бросила Летлима.
Вердал был не здесь: в его глазах бродил гулкий, пустой туман, за дымкой которого больше не было видно звёзд. Он лежал на полу, как поверженный древний воин, запечатанный заклинаниями; под носом виднелась тёмная дорожка запёкшейся крови; шрамы на лице казались размытыми, будто шов сварки на металле заполировали шлифовкой.
Он был — живой и успевший пожить, сросшийся со своей дрянной дорогой и уверенный в том, что она велика.
А Ара была прекрасна, будто Принцесса Полуночи. Ара была прекрасна, и её дорога оборвалась. Фетира могла бы летать вольной летучей мышью, если бы безразличные руки не отправили её на дно зимнего озера. Трис, может быть, позвонила бы Тридцатому, а Конрад взялся бы за ум, — и даже если бы у них вместе никогда не вышло никакой любви, у каждого из них в отдельности могло бы выйти хоть что-то.
И Арден…
Я запретила себе смотреть в ту сторону, и вместе с тем что-то во мне было настроено на него, как сломанный радиоприёмник, не способный поменять частоту. Я не смотрела, но знала: Арден так и сидит на храмовой скамейке, прижимая к носу лёд, быстро тающий и стекающий по татуировкам на руках вперемешку с кровью; его глаза сфокусированы на невидимой всем прочим точке; он весь застрял где-то