– В районе восьми тридцати. В девять она была вот здесь, у сквера. Ее видел некий, – Арден сверился с записями, – Бёркель Мавинеха, зубр. Он запомнил и ее, и время, потому что как раз чинил часы в уличной подсветке.
Наверное, лисы нам об этом рассказывали. Но общался с ними только папа, заторможенный и туповатый из-за зимы; мама была совершенно разбита смертью дочери, а мне было девять, и со мной разговаривали всего дважды, в день пропажи и где-то через неделю. Тогда это был длинный, нудный допрос, на котором присутствовала школьная учительница, но ей, кажется, было даже страшнее, чем мне.
– Бёркель возился с артефактом до самой ночи. Он утверждал, что Вердал опоздал на свидание и был раздражен еще тогда. Их разговора он не слышал, ушли – и ладно. Он почему-то считал, что подростки начнут залезать на фонари и все испортят…
– Это Бёркель. – Я вздохнула. – Он служит при муниципалитете и заранее ненавидит всех за то, что они потенциальные вандалы.
– Служил. Он умер лет пять назад.
– А. Я не знала.
Арден еще раз вгляделся в мое лицо, но ничего особенного в нем не увидел.
– Дальше. Это было на следующий день после Охоты, поэтому на улицах толком никого не было. Это, с одной стороны, плохо: мало прохожих. С другой – хорошо: отлично сохранились следы. В следующий раз их видели вот здесь, у качелей, и, судя по всему, там они были какое-то время, потому что у встречи нашлось целых три свидетеля.
Кто-то из них даже приходил к нам в дом потом, за день до похорон, виниться и плакать и даже принес деньги. Папа не взял, а гостя вежливо взял за плечи и вывел за калитку, попросив больше никогда так не делать.
– Первым был пекарь Абрек Дарвилка, еж, – продолжал тем временем Арден, и сдерживаемый, но все-таки ощутимый азарт в его голосе снова выдернул меня из болезненных воспоминаний. – В девять он запер лавку и отправился домой пешком. Следователь вместе с ним прошел той же дорогой и засек: до сквера с качелями примерно двенадцать минут. Итак, ориентировочно в девять пятнадцать или около того Вердал и Ара ругались на качелях, Абрек сказал – «склочничали». Девочка истерила и кричала что-то про то, что любой в Амрау был бы счастлив назвать ее парой, Вердал ругался матом. Других подробностей он не запомнил.
Я кивнула, а Арден мелко написал на карте: «~9:15 ссора».
– Еще была швея Кенна Биста, белка. Она доставила следователям много хлопот, на нее извели почти шестьдесят листов бумаги, потому что она постоянно вспоминала что-то новое или опровергала что-то сказанное ранее. Дело в том, что мимо сквера она проходила дважды, когда шла к подруге и когда потом шла обратно. Из ее слов, по крайней мере их окончательного варианта, получается, что оба раза пара просто разговаривала. Она заговаривала о том, что он, кажется, ее ударил, но не смогла сказать, ни как, ни когда, ни почему не вмешалась. Следователь счел, что удара она на самом деле не видела, просто переволновалась и очень хотела быть полезной и ключевой свидетельницей.
Здесь я могла только пожать плечами: я знала Кенну, как и любого жителя Амрау, но не очень близко. Она производила впечатление немного суетливой, но в целом добродушной тетеньки, из тех, что на любое известие всплескивают руками и падают в обморок.
– Туда Кенна вышла сразу, как закончился новый выпуск радиоспектакля «Монастырская роза». Судя по программе передач и маршруту, у сквера она была примерно в девять десять, раньше, чем пекарь. Когда точно она отправилась обратно, Кенна не смогла вспомнить. Ее подруга, выдра Рази Бремингалья, тоже не ответила. Зато пара Рази, бобр Кажир Руга, бурчал, что болтушки мешали ему слушать результаты лыжной гонки, но не слишком долго. Из той же программы передач мы знаем, что повтор начался в девять тридцать. Следователь предположил, что второй раз Кенна видела возлюбленных незадолго до десяти.
Арден снова взялся за карандаш и написал: «~9:10 разговор, ~9:50 разговор», а у меня все отдавало в ушах эхом это его «возлюбленные».
Они были знакомы меньше суток. Ара, конечно, была в полном восторге: пара, самостоятельная жизнь, а у него еще и такие рога!.. Но «возлюбленные»? Откуда бы там взяться любви – за примерно восемнадцать часов? Или что же, он и правда считает, что достаточно одного только запаха, чтобы…
Она ведь не любила его. Так же, как и я – не люблю. Они – и мы – еще только встретились, увидели что-то поверхностное, что-то заметили, что-то себе придумали; что-то понравилось, что-то расстроило; он был для нее чужак, на которого волей Полуночи пришлось посмотреть повнимательнее.
Заметили бы они друг друга, если бы не Охота? Или прошли мимо, и всего этого… не было бы?
Какая глупая, дурацкая случайность! Она могла бы жить, вязать охранные кружева, плести свои волшебные косы, прекрасные, как у Принцессы Полуночи. Но это почему-то не сбылось.
XXXVI
Арден продолжал, не зная, о чем я думаю. Если в начале он еще поглядывал на меня, пытаясь хоть как-то следить за речью, чтобы не задеть «потерпевшую», то сейчас увлекся.
– Дальше был филин Ёцка Ка, коммивояжер, приезжий из Тиб-Леннау. – Он быстро перелистывал свои записи: я видела, как горящий взгляд бежит по строчкам. – Если бы показания свидетелей всегда были, как у него, мы все остались бы без работы. В девять двадцать восемь Ёцка, дремавший на сосне в двух дворах от сквера, ощутил сильный энергетический всплеск, а затем сразу же еще один, оба ярко окрашенные агрессией. Это ему не понравилось, он слетал поглядеть и увидел, как двое малолеток неумело, но старательно палят друг в друга заклинаниями, перечень прилагается. Гражданин Ка направился в полицию, потому что «служители порядка обязаны пресечь подобное хулиганское, социально опасное поведение», прости Полуночь, кто вообще захотел бы работать с таким коммивояжером… но, в общем, «полицейские проявили преступную халатность», а именно – отсутствовали на рабочем месте.
– У нас нет толком полиции, только шериф и двое патрульных, – неловко пояснила я, почему-то почувствовав необходимость что-то сказать в защиту маленького, тихого Амрау, в котором смерть Ары обсуждали почти год все кому не лень, но всегда как-то в стороне, отдельно, не с нами.
– Я знаю, а Ёцка не знал. Что к шерифу можно зайти домой, и как это сделать, почему-то тоже. Поэтому свои ценные наблюдения он принес в отделение только следующим утром, и ему даже сказали «спасибо», но было, конечно, уже поздно.
Поздно. Конечно, было поздно.
То, что Ара пропала, заметила мама. Она вернулась чуть за полночь, довольная и пропахшая настойкой так, что не нужно было быть двоедушником, чтобы это чуять. Я держалась, как гордый партизан на вражеском допросе, и говорила какую-то чушь, которая тогда казалась мне остроумной и очень хитрой. В итоге мама решила, что у молодых горячая кровь и все такое, прочитала мне нотацию о неподобающем поведении и ушла спать. Тревогу забили только на рассвете, и лишь в обед обратились к шерифу, а тот вызвал лис, – когда стало ясно, что Вердал тоже исчез.
Нашли Ару уже следующим утром, а потом понадобилось время, чтобы извлечь тело. Те сутки, что ее искали, смазались в моей памяти, спрессовались в разношерстный набор бессвязных кадров и звуков: вот мама стоит у окна и, сама того не замечая, рвет на ленты занавеску; вот толпа людей собирается у нас во дворе, шериф что-то говорит, раздает какие-то указания и выслушивает кого-то на летней кухне, когда группы добровольцев возвращаются и отчитываются; вот папа ревет и ломает голыми руками боярышниковые кусты; вот платяной шкаф и корзина белья, которые разоряют чужие руки. И со всех сторон, отовсюду: нет… нет… нет… к сожалению, ничего… нет…
На мосту нашли следы в снегу и запах. Мама упала там на колени и выла, выла, как раненый зверь, оглушительно и без слов. Ей дали каких-то трав, и они легла там же, в снегу, бормотала что-то, а потом снова начинала глухо, отчаянно рыдать.
«Я буду искать со всеми», – говорила тогда я. Но меня не пустили. Тетя Рун держала меня и брата, обоих, за руки и не отпускала ни на секунду. Велела молчать и не отвлекать взрослых.
Я не умела слышать запахи, но я знаю: Ара пахла теплом и травами. Ара пахла защитными чарами, тонкой шерстяной пряжей, красителем из пижмы и медного купороса, жжеными атласными лентами и мылом на травах. Ара была прекрасна; Ару нельзя было не любить.
– Еще ее видел Глен Барила, енот, вот здесь, у своего дома. И Дерда Люша, рядом с колодцем. А также Пишель Таа, примерно здесь, у самого хутора. И, конечно, пара лебедей, на дороге, уже в новой части города.
Арден назвал еще несколько имен и с гордостью оглядел россыпь точек на карте. Я посмотрела тоже, но никакой картинки из них не складывалось: просто хаос из случайных мест.
– Тебе это о чем-то говорит?
– Нет. – Я пожала плечами. – Наверное, она… переживала и ходила просто так, без особой цели.
– Лебеди встретили ее на дороге, ближе к одиннадцати вечера. Они шли от родителей девушки, те живут на второй линии коттеджей, к гостинице. Встретились вот здесь и утверждали, что Ара шла им навстречу. Это, получается, от моста к дому.
Я медленно кивнула.
– Она могла вернуться потом. Я не думаю… я сомневаюсь, что она могла в этот момент что-то планировать и в целом… ну… как-то внятно думать.
– Возможно. А скажи мне, Кесса, – Арден прищурился, – были ли у Ары часы?
Я на миг замешкалась, но все же сказала:
– Да. Наручные. Она всегда их носила, и… нашли ее тоже в них, но они разбились, не было стрелок…
– …и поэтому, а также из-за профнепригодности, их не внесли в опись.
– Допустим. – Я нахмурилась. – Но при чем здесь?..
Арден накрутил косу на пальцы, довольно прищурился.
– Ты, наверное, знаешь. Мы, лисы, и некоторые из волков ощущаем запахи не так, как остальные. Мы их, как бы сказать… почти видим. Я могу сесть на перроне, зажмуриться и «посмотреть», как бродили пассажиры, что делали, сколько и где стояли, насколько были здоровы, что чувствовали, а иногда даже – что держали в руках. Благодаря нам в Кланах высочайшая раскрываемость преступлений! Если о происшествии стало известно в первые хотя бы три дня, все причастные будут обнаружены. Понимаешь?