Птицы сказали, нам обещано стать собой. Птицы сказали, мы были когда-то горьким, как ложь, дождем, дикой музыкой понедельника, радужным диском из грома.
Мы не космос, и мы не умеем вспять. Птицы сказали, мы могли стать водой, но мы не стали.
Я спросил у птиц: и как, почему, зачем?
Птицы молчат.
– Это красиво, – медленно сказала я. – Совершенно непонятно. И почему-то грустно.
– Да. Почему-то.
Я легонько потрогала пинцетом крошку рутила, подхватила пузырек, вывела его в сторону. Смола начала схватываться, полностью она застынет примерно через сутки. Щелкнула настольной лампой, и сине-зеленый блеск сменился закатным, розово-красным.
– Кесс… может быть, мы попробуем?
– Попробуем что? – Я ответила рассеянно.
– Попробовать. – Он глядел на меня как-то неловко. – Быть вместе. Отношения.
– Ты ведь и сам говорил, – я старалась говорить как можно более беззаботно, – что в жопу такое.
– Говорил, – вынужденно признал Арден. – Был дурак. Передумал.
И обезоруживающе улыбнулся.
Он всерьез ждал от меня ответа. Я всерьез не знала, что ему говорить. И, наверное, поэтому ляпнула:
– Блин. Я забыла оставить место под подвес.
– Под какой подвес?
– На артефакте, чтобы шнурок вдеть или цепочку. Он пробный, конечно, но все равно, не оставлять же его так? И слова надо подобрать…
Арден вздохнул.
– Давай я помогу со словами. Что эта штука должна делать?
– Это рассеиватель, – с готовностью принялась объяснять я. – Идея в том, чтобы сделать точечное воздействие менее интенсивным, подойдет против проклятий и всякого такого. Я рассчитала по Гиньяри, чтобы углы… в общем, надо попробовать. Слова нужны, чтобы увеличить область действия. Думаю, можно через марахби…
– Или через перен, тебе же нужна конкретная область, а не все подряд.
Мы немного поспорили, и совместными усилиями составили подходящую конструкцию.
– Спасибо, – я смущенно улыбнулась. – Завтра попробую, как оно… хочешь, тебе его отдам?
Это планировалось почти как шутка, но Арден вдруг сказал серьезно:
– Хочу.
XL
Утром в среду крошистая метель сменилась пышными, как юбки лунных, крупными снежными хлопьями. Они медленно планировали сверху вниз по неровным траекториям и налипали на оконные стекла морской пеной.
– Пишут, что уже рассчитан маршрут для Долгой Ночи, – с набитым ртом сказал Арден, читающий газету из-за плеча мастера Дюме. – От Настоящего озера через серые овраги, над хребтом и вдоль побережья. И зенит в этом году делают в Огице, ты знала?
– Ну это было понятно. – Я пожала плечами, намазала ломоть хлеба маслом и, вздохнув, вложила его в раскрытую ладонь Ардена. – Должны были выбрать какой-то город на востоке, а их тут не слишком много, и Огиц – крупнейший.
– Да, только здесь же храм новый, без верхнего окна. И теперь им приходится резать крышу! Тут даже фото есть.
Мастер Дюме кашлянул, закатил глаза, но сдался: развернул свою газету на весь стол, поверх тарелок, чтобы всем было видно.
В «Утреннем Огице» новость о маршруте Долгой Ночи занимала весь первый разворот: большая карта, несколько фотографий «реконструкции городского храма», объявление к соискательницам в рамочке с вензелями и позапрошлогоднее пафосное интервью со Вторым Волчьим Советником, сопровожденное аккуратным портретом. Храм на фото был облеплен вперемешку лесами и снегом: работы шли полным ходом.
– Могли бы сделать в Ласточкином Гнезде, – проворчал Арден, – там нормальный храм, и ничего не надо было бы резать.
– Да ладно, там же все равно пустотелый купол, просто сделают в нем окошко. Тебе жалко, что ли? Гнездо совсем крошечное, там всех не разместить. А в Огице праздник, наверное, сделают.
– Ага, фестиваль, – уныло подтвердил Арден, выкапывая из-под газеты тарелку. – Это когда три дня подряд город гудит, как улей, днем и ночью, полицейских не хватает, всех гоняют по патрулированиям, а потом пачка заявлений – тут украли, там обидели, здесь потеряли…
Я засмеялась.
– Так ты не из-за храма бурчишь, а потому что работать не хочешь!
– Я бы на тебя посмотрел… у меня такая работа, что лучше бы ее вообще никогда не было!
– А не надо было ловить лису, – дразнилась я, – схватил бы себе какого-нибудь барсука, да и все.
– Я думал вообще, это волк… кто же откажется от волка?
– Я бы предпочла барсука!
Мастер Дюме рывком выдернул газеты из-под зазвеневшей тарелки. Сложил ее пополам, развернул, встряхнул и поставил вертикально, полностью скрывшись за листами.
– Не мешай человеку завтракать, – важно велела я Ардену. – Как не стыдно!..
И мы оба рассмеялись.
Мастер Дюме зашелестел газетными листами, я под шумок стащила у Ардена бутерброд, а он мстительно плюхнул мне в чашку сразу два лимонных кружочка. Это было хорошее, мирное, светлое утро – а потом задребезжал дверной звонок.
– Кесса Аранера? – чопорно спросил гость, хотя открывший дверь Арден, конечно, совершенно не был похож на человека, которого зовут Кессой.
Мастер Дюме встал в коридоре, сложив руки на навершии своего посоха. Я выглядывала у него из-за плеча.
– Кто спрашивает? – С чужими Арден разговаривал недружелюбно: жестким, незнакомым тоном.
– Городская почтовая служба. – Мужчина поправил заснеженный значок, приколотый к воротнику серо-зеленой шинели. – У меня посылка для Кессы Аранеры. Будете принимать?
– Давайте.
– Могу вручить Кессе Аранере либо по доверенности. У вас есть доверенность?
Арден обернулся ко мне, и я вышла к почтальону. От него несло холодом. Я достала из сумки документы, вписала номер свидетельства в бланк и расписалась в получении; все это время посыльный стоял, как унылый столб, и следил глазами за секундной стрелкой часов. Наконец он оторвал мне корешок бланка с печатью, вышел из квартиры и сразу же зашел обратно – с большой фанерной коробкой, обклеенной цветными почтовыми знаками.
– Хорошего дня, – деревянно сказал почтальон и сам закрыл дверь.
Коробка стояла на полу: кубический ящик примерно по колено высотой, зачем-то перевязанный бечевкой с двумя желтыми бирками. На верхней крышке был вручную написан адрес, рядом синий штамп о приемке за вчерашний день и наклейки – синяя «Осторожно! Хрупкое!» и красная «Не переворачивать». К одной из боковых стенок была примотана скотчем листовка с крупным заголовком «Безопасный груз»; ниже шел полурекламный текст о современных поверительных артефактах, которыми оборудован городской почтамт № 7.
Отправитель не был указан.
– Ты давала кому-то адрес?
Я помотала головой.
– Только девочкам, но зачем бы им это?
И подумала с невольным ужасом: может быть, это Ливи сочла, что мне срочно нужно эротическое белье?.. Хотя нет, оно поместилось бы в небольшой пакет, а из такого ящика можно при желании нарядить всех первокурсниц.
– Не тайная квартира, а проходной двор, – недовольно сказал Арден. – Пахнет эта штука… как-то странно.
Он потянулся было идти за инструментами, но мастер Дюме успел раньше, – достал с антресолей плоскогубцы и молоток, гвоздодера, видимо, не было. Посылка оказалась довольно легкой, и минут десять мы толкались вокруг нее так и эдак, пытаясь максимально аккуратно ее открыть.
Наконец Арден снял верхнюю крышку, а следом за ней и боковую – и отшатнулся.
Из темноты ящика на нас смотрели остекленевшие, покрывшиеся мутной пленкой глаза.
Это была голова, отрубленная голова животного. Она лежала на пластиковом пакете со льдом и октаэдрах охлаждающих артефактов. Дно и стенки ящика выстлали светлым полотенцем, – оно багрилось от темной крови и сгустков.
Мохнатая морда, покрытая недлинной прямой шерстью, белой с легкой рыжиной. От широко расставленных миндалевидных глаз к носу – темные полосы; длинные стоячие уши придавали зверю удивленный вид. Короткие тонкие рога загнуты назад, на левом завязан кокетливый розовый бантик.
– Голова козы, – мрачно сказал Арден. – Очень оригинально.
– Это не коза. Не просто коза. – Мои расширенные глаза щипало сухостью. – Это серна. Это… серна.
Я присела на пол рядом с коробкой, – будто колени подломились. Неловко погладила пальцами мертвый кожаный нос. Пасть оказалась грубо, неаккуратно зашита толстыми шерстяными нитками. Положили ли в нее монету, как человеку?
Надеюсь, нет.
Записки в ящике не было. Зато вокруг головы лежали мешочки-саше, наполненные лавандой, а полотенце было пропитано ядреным, химозным запахом кондиционера для белья.
Он мешался с запахом крови, становясь частью уродливой, тошнотворной какофонии; он вгрызался в нос хищным зверем, полз по горлу, и желудок отзывался тошнотой и горячей, горькой волной в пищеводе.
Я стиснула зубы и сглотнула.
Глаза застекленели, задымились. В морде – никакого выражения: чьи-то руки безжалостно измяли ее, когда сшивали пасть. Сруб ровный-ровный, мясницкий, и из-под шерсти выглядывает сероватое, бледное мясо с белой полосой подкожного жира.
Так… хладнокровно. Наверное, она даже… не успела ничего понять.
В прихожей ужасно душно. Запах густым тяжелым клубом опустился в легкие, и в них уже не помещался воздух. Артефакты в пакете еще горели словами, и холод от них проникал в мое тело, сгущал кровь, вонзался иглой в бешено колотящееся сердце.
Они же разные бывают, серны. И совсем светлые, и темно-серые, и кудрявые. Но он взял именно такую, с рыжиной, с длинными ресницами, с хитрыми мертвыми глазами. И заморозил ее, заморозил.
А Аре не стали зашивать рот. Ее хоронили, не открывая лица. Она лежала ледяная, скрученная, изуродованная судорогами…
Меня согнуло спазмом, и горлу стало совсем больно, зато тело смогло сделать короткий жадный вдох.
– Кесса, – мягко позвал Арден. – Кесса, посмотри на меня. Повернись ко мне.
Я попыталась, но не смогла. Я стала тяжелая и непослушная, а мертвые пустые глаза гипнотизировали и приковывали к себе.