– И кататься в ванной по лестнице? – хихикнула я.
– Да. И это тоже. И всякое там другое. В театре меня научили, что есть такое слово – «расколоть», это когда актер играет что-то такое пафосное, а ему из-за кулис корчат рожи и показывают голую жопу, чтобы он не смог играть и засмеялся. Такой актерский спорт, можно сказать. И если ты думаешь, что в училище мы потом не делали так с теми, кто стоял в почетном карауле… – и тут же, без перехода, сказал: – Кесса… Прости меня!
– Простить? За что?..
И Арден, вдохнув глубоко, как перед прыжком в воду, сказал:
– За все!.. Я был такой дурак, Кесс. Я такой дурак. Ты послушай меня, ладно? Мне тяжело об этом, но… но, наверное, надо.
XLII
– Я такой дурак был, Кесс. Да что тут сказать, ты и так знаешь. Не то чтобы поумнел, конечно. Знаешь, что придумал? Приеду, встречу тебя – и извинюсь. На колени встану. Хочешь, и правда встану? Девочкам это вроде нравится, а мне, ну… не сложно. Что от этого какая-то там честь куда-то там падает – это такая херня, Кесс, мне не жалко. Так вот, я думал, приеду, встану и буду извиняться. Я даже речь сочинил, на четыре листа. Там сначала куча высокопарных слов, а потом стендап. Неплохой, кстати говоря. Показать?
Я чуть заметно улыбнулась, одними губами. Шутки шутит… а голос у него больной. И слушать его больно.
– Все это… просто ужасно тупо. Речь, может быть, и зря, не надо было ее писать, и учить наизусть было не надо, это выглядело бы, будто я полный идиот. Но сказать было надо. Хотя бы что-нибудь глупое. Надо было просто поговорить сразу, по-человечески. Сказать: вон он я, вот такой. Я не хотел всего этого. Я сглупил, ты сглупила. Я не монстр из-под кровати, я хочу попробовать, давай попробуем. Ты бы послала меня в жопу, конечно. Но, может быть… со временем… И это было бы честно. Должно же быть честно. Надо было. Но я зассал, Кесс. Понимаешь?
– Не очень, – тихо отозвалась я.
Он откинулся назад, взъерошил волосы обеими руками, запутался в остатках собственной косы.
– Я пытался себя заставить. – Усмешка вышла какая-то горькая. – Раз десять собирался с духом, каждый день говорил: вот сегодня обязательно. И только пытался проговорить это чертово «извини», как сегодня превращалось в завтра. Ты не подумай. Это не потому, что я думаю, будто мне не за что извиняться. Мне… мне есть за что. Вранье, глупые игры, чушь, которую я успел сказать. Наша первая встреча. Но это оказалось трудно. Потому что извиниться… это ведь значит, что… это ведь значит, что это действительно моя вина. Я много лет… все это время… я ведь знал, что это из-за меня. Что это я натворил дел, что это из-за меня ты… ты могла умереть там, в этой реке. Мне кажется, я сам умер в ней тысячу раз. В тот день и потом раз за разом, каждую ночь… Что, не нравятся тебе соплежуи? Извини. Ты послушай меня еще немножко, а потом я заткнусь и сделаю вид, что нормальный мужик. Могу за хвостом своим побегать, повеселю тебя.
Я покачала головой. Ему нравилось, наверное, прятаться за клоунской маской, такую наденешь – и все не всерьез, все ненастоящее. Но сейчас мне не хотелось, чтобы меня веселили. Внутри было очень пусто.
– Так вот, о чем я… а, об этом. О вине. Не том, которое полусладкое. К сожалению. Так вот, я договорился с собой, конечно. Не сразу, но договорился. Что ты, конечно, дура, но и я, мягко скажем, не Амрис Нгье. Что произошло… трагическое недопонимание. Что мы оба хороши, но я, так уж и быть, буду джентльменом, буду сильнее и выше этого, возьму всю вину на себя, чтобы было проще. Извиняться буду, сколько пожелаешь. Ты даже не заметишь, что я не совсем всерьез. И все станет хорошо. А потом я увидел тебя, и все это вдруг стало… невыносимо.
Он так и сидел передо мной на ковре, сгорбившись, и слова выливались из него мутной пенистой водой, – половину и не расслышать даже. Он будто сам провалился под лед.
Я неловко тронула его руки, и Арден ткнулся лбом в мое плечо и пробормотал бессильно:
– Это все так глупо было… так глупо. Детей же учат: чуешь пару – обращайся человеком. Сразу, в тот же момент, и разбирайся по-людски. Чтобы не получилось плохого. Когда это говорят впервые? Классе в первом? В яслях?
– В школе, – эхом отозвалась я. – Когда читают Большую Сотню, где картинки…
– В школе, вот. Это Полуночь придумала, что мышам можно быть с кошками и все такое. Спроси меня – так она извращенка, каких поискать. Она-то придумала, но звери есть звери, и… Помнишь эти страшилки про первые встречи, которые сразу превращались в двойные похороны? Мы ведь цивилизованные вроде уже. Так, говорят, уже не бывает. Все врут. Я ездил как-то с матерью в портовый городочек, где косатка утопила волчонка. Она билась в волнорез, здоровенное чудище, метров семь длиной, плавники – как гладильные доски. Изрезала себе башку, вода была вся красная. Волки выли вдвоем почти полчаса, прежде чем она угомонилась. Обратилась – а там девочка, метр в прыжке, такой воробушек. Она двинулась, конечно. Мы уехали через неделю, а она все пыталась себя то порезать, то хотя бы об стену…
Я никогда не видела косаток. Но представила эту девочку так ясно, что вздрогнула, и Арден, сглотнув, погладил меня утешающе по плечу.
– Ладно ты… первый оборот после Охоты, где там мозгов, понятное дело. Но я, я! Я-то должен был… я должен был… должен был быть умнее. Взрослее. Думать башкой, а не… А я был так рад. И это превратилось в такой кошмар. Я почти убил тебя. Это все сделал я.
– Это не ты, это ведь я…
Но он не слышал, только болтал головой, как пьяный:
– …Пара! Вот тебе пара, будь с ней приторно счастлив, как в зефирном королевстве, на мармеладном острове среди карамельных рек! И все почему-то пытаются делать вид, что это и правда так работает. Посмотреть вокруг – так общая дорога делает двоедушников такими благостными, что хоть сейчас их всех проверяй на наркоту. Р-р-раз – и вы счастливы вместе, и будете счастливы вместе всегда. Ты видела сама такое? Чтобы живьем? Ты видела?
– Много такого…
Я всегда знала: такого много. Счастливых, хороших историй. Все из них – не про меня, не про нас.
– А я не видел. Моя мама любила другого. Долго. Он все ради нее бросил, принес ей больших кровных клятв, а она избегала всяких сборищ и пыталась никогда не встретить пару. Но все равно встретила. И осталась с парой, и они делают вид, что у них прекрасная семья, что вот это и есть настоящая, истинная любовь, а все другое – фальшивое. Такого много вокруг. И всякого другого тоже.
Он сплел наши пальцы на полу. Это так странно было: его рука и моя, его длинные красивые пальцы с зачарованными знаками – и рядом мои срезанные до мяса ногти и следы давних ожогов от паяльника. Это не было красиво. Но почему-то было хорошо, как будто Полуночь все-таки соединила нас не зря.
– Я мечтал тебя встретить, – хрипло выдавил Арден. – Думал, что все эти несчастные люди – что это исключения, что им не повезло. Но это же не про меня, нет. Это не может быть про меня. У нас будет иначе. У нас будет правильно. И вот она ты, здесь. Хвала Полуночи – живая. Не кажешься мне. Умная, смешная, нежная. Мне все чудится, что ты все-таки пахнешь…
Я вцепилась свободной рукой в артефакт, будто он снова пытался снять его с меня силой. Но Арден смотрел то ли на меня, то ли в космос, и бездумно крутил в пальцах шнурок из косы.
– Я бы так хотел… все исправить. Сделать что-то такое, большое, героическое, чтобы мы смогли быть счастливыми. Или чтобы… чтобы хотя бы ты могла быть счастливой. А я… я, наверное, не заслужил. Я, наверное, должен и дальше… все это… наверное, это цена. Не надо меня жалеть. Не делай такое лицо. Я это говорю, но, честно говоря… я не знаю даже, насколько всерьез. Мне просто так хочется, чтобы было легко. Представь, такой вроде бы базар, продавец с тупыми усиками, весы синие с гирьками. Приходишь и говоришь: хочу, чтобы она меня любила. А он жует свои усы, сверяется с прейскурантом и говорит: с вас букет цветов, четыре листа извинений и шесть лет кошмаров. Вы ударяете по рукам, и все, и сразу все понятно. Здорово?
Я попыталась улыбнуться ему, но не смогла.
– И тогда бы вот сейчас – щелк! – и все сразу стало как нужно. Но так же не будет, да? Так никогда теперь не будет. Потому что я все испортил, и это нельзя отменить. Нельзя забыть или сделать вид, что не было. Тебя поломало, меня искорежило. И я могу только спросить… ты сможешь простить меня? Когда-нибудь. Хотя бы когда-нибудь?
Он не плакал. Только кривил губы, как будто пытался улыбнуться, но не мог. Если бы он плакал, было бы совсем ужасно.
Я облизнула пересохшие губы. Надо было что-то сказать, но у меня так сжалось горло, что шее больно, и всему внутри – тоже больно.
У него лихорадочно горели глаза. Я посмотрела в них – и сказала совсем не то, что хотела:
– А ты?..
– Это ведь очень просто – сказать, будто вот он ты, один, тот самый, что испоганил мне всю жизнь. Я знаю, о чем говорю; это моя любимая сказка. Мне было очень больно. Мне было ужасно, ужасно, ужасно страшно. Это ты напугал меня, да. Тебе не стоило всего этого делать. Я ненавижу… наверное, тебя. Но гораздо больше я ненавижу себя во всем этом.
Он открыл рот, будто хотел возражать, но я прижала палец к его губам: помолчи. Помолчи вот сейчас. Тебе было нужно вылить из себя плохие слова. И мне, может быть… мне тоже нужно.
– В тот день, обратившись… я впервые почувствовала себя свободной. Я подумала, что я могу быть сильной. Что я никому – ничего – не должна, что я сама по себе, что я что-то могу, что меня хотя бы в чем-то достаточно. Я хотела доказать тебе – себе, – что я не пустышка, что я хороша, что ты не пожалеешь, что твоя пара – это всего лишь я. Но эти зубы… эта пена… этот снег… И это была всего лишь я. А я маленькая, я слабая, и я никогда ничего не смогу. Я ведь не… я ведь не Ара.