А Ара была лучше всех. Она плела охранные кружева, и учитель даже говорил, что ей стоит попробовать поступить в институт. Она играла на гитаре, и у нас во дворе собиралась большая, шумная компания. Все девочки приходили к нам, чтобы Ара гадала для них по воде на будущую пару. Ару любили все, весь Амрау; Ару нельзя было не любить; Ара была прекрасна, как Принцесса Полуночи.
Я любовалась ей каждый день. Я мечтала, что вырасту и буду, как она. Что и у меня будут получаться удивительные тонкие чары, что и я научусь смеяться хрустальным смехом, что и мои волосы будут лежать такой же сияющей короной. Тогда мы с ней станем лучшими подругами, она станет делиться со мной секретами, а я буду верно их хранить.
– Ара была лучше во всем. А потом она умерла. И знаешь, почему она умерла? Знаешь? Потому что для кого-то она оказалась недостаточно хорошей. Ара! Моя прекрасная Ара, которая была лучше всех, которая была такой, какой мне не быть никогда, – ее оказалось недостаточно. Что уж говорить обо мне?
Я ведь совсем не думала тогда об Ардене. Я и не думала, что он станет расстраиваться, если меня у него не будет. Зачем ему я, если в мире столько других людей? Не повезло, конечно, что мы пара, но лучше уж быть одному, чем с такой странной мной. Он обрадуется и поймет, что все вышло хорошо.
– И теперь… мне очень хочется, чтобы ты был не мудак, веришь? Чтобы все это было правдой, чтобы у нас могло что-то получиться, чтобы мы вот поговорили сейчас – и все стало хорошо. Но я не могу позволить себе ошибиться. У меня нет никого, кроме меня. Мне так… страшно. Мне все время страшно, Арден, все время. Или ты думаешь, мне не страшно было, когда колдун в меня иглой тыкал, или садиться в грузовик к незнакомцу, или… даже на берегу, где медузы, страшно тоже. Мне кажется, я разучилась чувствовать хоть что-то, кроме этого страха. Я вся сделана из него, он когда-то налип сверху, пророс, пустил корни, и теперь уже не отличить, где его ствол, а где – мой позвоночник. Мои ресницы – это его цветы; я двигаюсь, иду куда-то, что-то делаю – это я, или это ветром шевелит его листья? И торчит ли из него… хотя бы что-нибудь мое?
– Мне так жаль, – тихо сказал Арден, когда я замолчала. – Мне так жаль. Что ты считаешь себя ненужной. Что тебе больно.
– Мне очень жаль, – эхом отозвалась я. – Мне очень жаль, что все получилось так. Что ты считаешь себя убийцей. Что тебе плохо.
Я обняла его первая. В этом не было ничего сексуального. Мы просто сидели в обнимку, дышали друг другом и молчали.
XLIII
– Совершенно исключено.
– Это обычная рабочая поездка. Там есть вопросы по экспертизе, и я…
– Совершенно исключено.
– Это моя работа!
– Ты меня услышал.
– Мне давно не пять лет!..
– Милый. Ты, может, не заметил. У меня всего один ребенок. Но даже если бы их было десять, это не повод складывать их под поезд штабелями!
– Под какой еще поезд?!
Они спорили, а я пыталась слиться с обоями – богатыми, набивными, с цветочными узорами и металлизированной нитью, по которой плясал бликами желтый свет от изящных медных бра.
«Они» – это Арден и его «дорогая матушка», высокая, сухая волчица с желтыми глазами. Она была одета в вызывающе яркий оранжевый костюм, который на ней казался глухим; на лацкане приколот крупный золотой знак «VI» с инкрустацией каменьями; даже незакрашенная седина на ней выглядела не неряшливо, а строго.
На переезде в своей неподражаемой манере настоял мастер Дюме: короткая записка, а потом тыканье пальцем то в «нет», то в «необходимо». Действительно, вряд ли место, куда вот так между делом присылают отрубленные головы, можно считать в полной мере секретным или безопасным.
Другой квартиры у Ардена на примете не было. Он предлагал что-нибудь поискать, и на этом этапе мастеру Дюме пригодился лист с буквами «нет»; я почти не спорила, а вот Арден сопротивлялся довольно долго, и только теперь я в полной мере понимала почему.
Когда мы с мастером Дюме были здесь в прошлый раз, я видела резиденцию из-за забора и в темноте. Громоздкое, обнесенное высокой оградой сооружение, с курящими ласками на балконе без перил, с совершенно черным лесом вокруг. Мрачновато и давит, но ничего такого уж прям.
При свете дня оказалось: такое уж прям, и еще какое.
Во-первых, резиденция оказалась намного больше, чем виделось с дороги. В глубину темного заснеженного сада уходили длинные, скучные двухэтажные крылья, с плотно зашторенными черной тканью окнами – так, что на сугробах не было видно ни единого квадрата света. Из центрального холла туда вели двери: обычная деревянная, все время приоткрытая, и металлическая, бронированная и вся обвешанная артефактами.
Во-вторых, мало бронированных дверей – здесь в целом обитали параноики. Сразу за калиткой нас обыскали. В холодной проходной стояла хлипкая серая ширма, за которой надлежало раздеться догола и позволить невозмутимой девице без опознавательных знаков себя ощупать, обнюхать и просветить розовой лампой. Все вещи прогоняли через черный артефактный ящик по одной. Управлял ящиками мелкий, вертлявый двоедушник в огромных черно-зеленых очках.
Мой артефакт хотели конфисковать как подозрительный. Для досмотра я его сняла, но потом попыталась сразу же надеть обратно, и в тот же момент оказалась на прицеле у полудюжины служащих, один из которых был престарелым колдуном. Понадобилось вмешательство мастера Дюме и переписка с каким-то ответственным лицом, чтобы старший патрульный, непрерывно морщась, выписал специальное разрешение на синем бланке и повесил его, как бирку, прямо на шнурок артефакта, велев не снимать.
В-третьих, здесь в целом было как-то неожиданно много людей. Двор был совершенно пуст: несколько укатанных дорожек, целина снега и глухой звук мотора откуда-то сбоку; зато в холле мешалась добрая сотня суетливых запахов. Я чуяла это даже в артефакте, и они нервно свербели в носу.
Холл занимал два этажа, на втором было сделано нечто вроде общего пространства с колоннами, и там сидели за машинками шесть человек в форме. Бесшумно сновали туда-сюда лифты: пока мы ждали невесть чего, мимо прошли громко смеющаяся девушка в дурацком, излишне коротком платьице и порнографических сетчатых чулках, потом суровый, почти седой мужчина в кителе и фуражке со знаком «VI», потом колдунья, везущая за собой высокую многоэтажную штуку с множеством пробирок, а потом и вовсе – разодетая в меха златовласая лунная в сопровождении свиты.
– Что это все такое? – шепотом спросила я, провожая взглядом меховой шлейф. Он тянулся, и тянулся, и тянулся: одному из служащих пришлось придержать двери лифта и так ждать.
– Резиденция, – кисло ответил Арден. – Мама «будет рада» нас видеть и попросила выделить комнаты на четвертом этаже.
Цифры 3 в лифтовой кабине не было: Арден как-то помялся и неубедительно назвал этаж «техническим». Зато было целых шесть подвальных этажей, а выше четвертого – «М», то есть мансарда, «Б», то есть башня, и «Л», то есть летная площадка.
Четвертый этаж представлял собой длинный коридор с ровным рядом дверей по обе стороны. Они нумеровались, как в гостинице, от 401 до 422. Здесь мастер Дюме махнул нам рукой и ушел куда-то к лестницам, а сопровождающая открыла дверь 403, выдала нам с Арденом по ключу и мгновенно исчезла.
Я даже не успела толком осмотреться, когда в комнату без стука вошла она.
– Ты не можешь мне запретить, – горячечно сказал Арден. – Я привлечен к делу по приказу Сыска, и…
– Могу, – спокойно сказала женщина. – Я запросила перевод дела в Службу, документы прошли сегодня утром. Желаешь взглянуть?
Арден явственно заскрипел зубами.
– И что же, ты считаешь нужным меня отстранить?
– Никакой полевой работы, – она загнула один из пальцев, – никаких поездок, никаких выходов за периметр без сопровождения, никакой самодеятельности, никаких дурацких шуточек. Можешь доставать приличных специалистов глупыми расспросами или посчитать, что ты в санатории. Второе предпочтительнее. Это для твоего же блага!
– Мама!..
– Подыши, – посоветовала она и повернулась ко мне.
Судя по всему, слиться с обоями у меня не вышло, надо было драпать через дверь. Я так и стояла, не разувшись, на кафельном пятачке у входа в комнату, держа сумку перед собой. В довольно большой, на два окна, хорошо обставленной комнате с широченной двуспальной кроватью было – вопреки стараниям неизвестного дизайнера – чудовищно неуютно.
Мне почему-то казалось, что она на меня кинется. Ласка внутри шипела и перебирала лапками, будто пыталась придумать, как удачнее отбиваться. Но женщина подошла и протянула раскрытую ладонь:
– Меня зовут Летлима. – Она улыбнулась, и я неуверенно пожала ей руку. – Не думаю, что этот достойный сын посчитал нужным обо мне рассказывать.
Летлима. Редкое имя, и я определенно где-то его слышала.
– Летлима Маро Киремала, – с той же неподвижной улыбкой подсказала она.
Я сглотнула и глупо уставилась на золотой знак «VI» на ее пиджаке.
Я знала, конечно, что Арден из волчьей семьи. Я знала, чья это резиденция. И все равно мой мозг отказывался соотносить «маму» и Волчью Советницу Летлиму Киремалу, связанную с шестым волком Маро, известным как Покоритель Болота.
На фотографиях она казалась еще холоднее и еще старше.
– Очень приятно, – кое-как выговорила я.
Она несколько мгновений рассматривала мое лицо, а потом усмехнулась:
– Врать не умеешь. Ну ничего, это наживное. Матильда сумеет тебя натаскать.
– Я не…
Но она уже отвернулась, а я не смогла достойно сформулировать, что именно я не.
– Милый, найди сегодня время позвонить отцу, пока он не придумал новых глупостей. И получи карточки для столовой у Важицы. Договорились?
Арден, видимо, воспользовался советом «подышать», потому что ответил спокойно:
– Разберусь. Мама, нам лучше бы отдельные комнаты.
– Зачем? – безразлично спросила она и сама себе ответила: – Впрочем, ладно. Реши с Важицей.