Ужасный конец, ужасный. Мы не можем допустить, чтобы это случилось с тобой. Ара была сильной, Ара была поразительной, Ару любили все – но даже этого не было достаточно. Что уж говорить о тебе, крошка?
Мы любим тебя, милая. У тебя что-нибудь будет, но…
Но я не Ара. Не Ара!
Да пошли вы все на хрен!
И ты, знаток психологических травм, будешь первопроходцем.
– Я поболтал с ребятами из следственной, – растерянно сказал Арден, кое-как собравшись в кресле, – но, по-моему, ты хочешь сейчас о чем-то другом?
– А что, тебе есть какое-то дело до того, чего я хочу?!
Во мне все кипело от злости, и от пара крышечка подпрыгивала и приплясывала, нервно звеня, – еще секунда, и сорвет совсем.
– Представь себе, мне есть дело. Кесса, что случилось?
Он встал, попробовал взять меня за руки, притянуть к себе, но я оттолкнула его с такой неожиданной силой, что Арден запнулся за ковер и едва не упал.
– Убери руки!
– Кесса, что…
– Ты вломился в мою жизнь! Как к себе домой! И теперь собираешь ее из обломков так, чтобы тебе было удобно! Какая разница, чего я хочу, если из меня можно сделать правильную ласку, которая будет служить твоей семье до конца дней?! А самому сделать глаза красивые и втирать всякую чушь про то, что это якобы и есть «любовь»! Давайте ляпнем всякого, навешаем этой дурочке лапши на уши, и пусть она послушно станет кем надо, лишь бы…
Арден нахмурился.
– Матильда приходила?
– Шматильда! Все изначально и было для этого, да? Ты приучаешь меня, как… собаку! Погулять, вскружить голову, потом надавить, потом побыть сладкой лисичкой, потом опять надавить. Притащил меня сюда, наговорил красивых слов, и теперь-то я растаю и никуда не денусь! Вот мне еще мировое зло и великий смысл, и… – Мой голос сорвался на предательский, ломкий шепот. – Так это было, да?
По правде, я планировала это все совсем не так. Я думала, я смогу подчеркнуто-холодно обсудить что-нибудь о делах, выставить его за дверь и быть ледяной принцессой.
Это все было почти что истерикой. Я бурлила словами, они лились из меня яростно, зло, снося собой и ломая все плотины из привычных социальных норм, вежливости и хоть какого-то самоконтроля. Мне хотелось его бить всем, что попадется под руку, и забить так до смерти, а потом выйти в окно; в глазах гуляли цветные пятна; мне хотелось, чтобы он подошел, стиснул, обнял и убедил, что все это нелепая случайность, что ему не все равно, что я кому-нибудь нужна просто так.
Меня сносило этим потоком, топило, и не различить уже, где верх, где низ.
Не знаю, что было у меня в лице. Не знаю, что Арден понял, до чего догадался, а может, это и вовсе была глупая случайность, спонтанный жест, только и всего. А может быть, он и правда в чем-то взрослее меня, и голова у него свежая, и внутри еще остались какие-то силы, чтобы быть выше дурацких обвинений.
Или ему и правда было настолько надо. Или что-нибудь еще.
Арден вздохнул, взял меня за руки осторожно, будто давая возможность отстраниться, привлек к себе – так, что я уткнулась носом в жесткий воротник рубашки. Он дышал поверхностно, отрывисто, будто обиделся или рассердился, но теплые ладони обнимали меня ласково.
Он пах гостиничным шампунем – простым и немного мятным. Он пах пряным, кисловатым после дождя лесом: подгнивающей прошлогодней листвой, влажной корой и птицами. Он пах человеком и зверем, карандашным графитом и заклинаниями, кухонной солью, замешанной с сушеными травами, и немного запретной магией.
Он пах домом. И я разбилась.
Я разрыдалась некрасиво, в голос: искривленным уродливо непослушным ртом, широкими дорожками невкусных соленых слез, болезненно опухшими глазами и лихорадочными, жадными попытками затолкать в себя воздух. Пыталась что-то сказать, объясниться, – но не могла; вместо сложных слов получались неуклюжие всхлипы, вместо фраз – резкие рывки диафрагмы.
Я рыдала про все те годы, когда думала, будто плакать – это когда глаза немножко мокрые и ты улыбаешься криво и грустно. Про вязкое, как желатиновый холодец, одиночество. Про то, как раздирает на волокна страх, для которого будто бы нет причин, хотя ты-то знаешь: есть.
Про то, что я умею притвориться нормальной. Уверенной. Смелой. Знающей себе цену и умеющей уйти от того, что ласки – говорят, семья, что все они, как я, что у них (у нас!) есть большой, настоящий, смысл, – и что просят за это всего ничего: вечное служение и, может быть, умереть.
Я плакала о том, что мне ужасно, до боли в брюшине, до спазма в горле хочется остаться. Или даже не так: о том, почему.
– Я истерю-у-у, – прорыдала я в рубашку, выкручивая пальцами пуговицы.
– Ну… ладно.
Его рубашка была вся мокрая: надеюсь, что от слез, но, по правде, наверное, не только. Одна из пуговиц все-таки не выдержала и оторвалась, и я запустила ладошку внутрь, уперевшись в бритую, испещренную колдовскими знаками грудь. Арден чмокнул меня в макушку, а я зажмурилась, страшно, до ушей, покраснела и затихла, сжалась.
Я замолчу – и все сломается. Он же, как все мужики, терпеть не может истерик; у него же байка эта любимая, про великую рациональность; и…
Но он сказал совсем не то, что я ожидала:
– Хочешь – уедем?
XLIX
– К-куда?
– Отсюда.
Я все еще не решалась от него отклеиться, будто стоит мне поднять глаза – и произойдет что-то ужасно плохое.
– З-зачем?
Арден вздохнул.
– Хочешь или нет?
Я все-таки отодвинулась. У Ардена было острое, какое-то хищное лицо, и смотрел он мимо. Я старательно, с нажимом вытерла глаза, напоследок смачно шмыгнула носом и только затем сказала неуверенно:
– Мне кажется, что ты этого не хочешь.
– Да какая разница?
Отлично, Кесса, просто отлично. Можете давать совместные мастер-классы по коммуникации, чтобы хоть кто-нибудь хоть чему-нибудь научился на чужом дурном примере.
– Это было твое предложение.
– Так ты хочешь или нет?
– Может, я еще не решила?
– Ну, решай.
– Как я решу, если ты ничего не объясняешь?!
Арден закатил глаза, перекинул на другую сторону косу и сел в кресло, скрестив руки на груди.
– Тебе здесь не нравится?
– Не слишком, – честно сказала я.
– Тогда о чем думать?
– Может быть, где-нибудь в другом месте мне понравится еще меньше?
– Да куда уж меньше!.. Не хочешь слушать Матильду – не надо. Мама моя не нравится – ладно, мы с ней по телефону поговорим. Может, ты еще хочешь, чтобы я из Сыска уволился?
– Это-то тут при чем?..
– Ладно. Ладно!.. Хрен с ним, с Сыском, хрен с ним, с расследованием, покажи, на что еще плюнуть сверху и растереть. И давай уж сразу весь список.
Слезы все как-то высохли. Только в глазах было сухо и неприятно.
– Список чего? – холодно спросила я.
– Всего.
– Чего – всего?
– Всего! Что я должен сделать, чтобы ты перестала обвинять меня во всех преступлениях века?
– Каких преступлениях?
Он так сверлил меня взглядом, что показалось: сейчас что-нибудь кинет. Но нет, он запрокинул голову на кресло, накрыл лицо руками и, выругавшись сквозь зубы, яростно его потер.
– Извини. Извини, это… это было зря. Давай мы отмотаем назад?
Наверное, я могла бы встать в позу: скрестить руки, задрать к потолку подбородок, сказать что-нибудь эдакое, ужасное злобное, и хлопнуть дверью. Но Арден только что обнимал меня и шептал ласковое; я всем своим существом еще помнила его теплые руки, его губы, его надломленный голос и плещущуюся в глазах смертельную, больную вину. И он же обиделся раньше, я же заметила, и все равно был здесь, со мной, для меня.
Если он может быть сильнее, – наверное, я тоже могу?
Я вдохнула, выдохнула. Подошла поближе. А потом сделала губами «т-р-р-р» и покрутила рукоятку невидимой шарманки.
Арден фыркнул. И там же, под ладонями, глухо рассмеялся.
– Могу еще отмотать, – вежливо предложила я. Губы сами собой улыбались. – Докуда надо?
Он перехватил мои руки, поцеловал пальцы, а потом притянул меня к себе на колени. И это получилось как-то так естественно и хорошо, что я легко перекинула ноги через подлокотник кресла и устроила голову у Ардена на плече.
– Кесс, я с двенадцати лет присутствую на всех официальных церемониях Службы, включая панихиды. Веришь или нет, но я последний, последний во всем Лесу человек, который хотел бы, чтобы ты работала на Матильду.
Я спрятала нос в воротник его рубашки, а Арден продолжил:
– Она… неплохая. И очень крутая, правда. Она иногда может так сказать, что как будто врезала. И ты же знаешь, что она при Втором Советнике сделала какую-то совершенно невероятную карьеру, зубами выгрызла ласкам официальное положение при Сыске и при Службе, финансирование, колледж их этот. Но смотрит она иногда так, будто все, кто без «высокой цели», – птичий помет. Сушеный.
Это была шутка и приглашение обсуждать свойства сушеных субстанций, но я пожевала губу и спросила о другом:
– Летлима. Она расстроилась, что ты не волк?
Арден помолчал немного и сказал неохотно:
– Смирилась.
Я притянула к себе его косичку, выпутала драную резинку и принялась разбирать пряди. Арден охотно сдвинул голову так, чтобы мне было удобнее.
– Она не ругалась, если ты об этом. – Он вдруг продолжил, когда я уже успела задуматься о другом. – Не показывала особо. Неудачно, конечно, она всегда так гордилась династией…
– Династией?
– Дедушка Марежен – Двадцать Седьмой Волчий Советник, и его родители были волки, и прапра Брев тоже. А я, ну… немного обознался.
Он криво усмехнулся, а потом просветлел лицом:
– Зато папа обрадовался. Ты знаешь, нет? Он павлин, это такая забавная птица с огромным цветным хвостом, красивая и ужасно тупая на вид. Он в молодости долго работал на лунных и к волкам как-то не очень.
Я фыркнула. Мои пальцы как раз добрались до скальпа, и теперь я перебирала темно-рыжие,