У корней они были темные, почти черные в бедном свете бра, а к концам рыжели, проходя через все оттенки меди. Брови у Ардена тоже почему-то были скорее рыжие, и я прикладывала к ним волосы так и эдак, пытаясь подобрать самый близкий оттенок. Пальцы немного дрожали.
– Ламба во всем разберется, – сказал Арден с нарочитой уверенностью, – напишет об этом научную статью и получит наконец своего рубинового ворона первой степени. Кстати, ты хочешь, чтобы он упомянул твое имя?
– Упаси Полуночь. – Я содрогнулась. – А что, если меня будут судить? И запрут в казематах?
– Исключено, – Арден помотал головой. – Это ведь не ты придумала этот «эксперимент», не так ли?
– Но запретная магия…
– Кесса, – он взял меня за руки и немного встряхнул, – выкинь из башки всю ту лапшу, что навешал Брас. Он немножко помешанный на чернокнижниках, все это знают. Заявляю ответственно, как обученный вообще-то служащий Сыска: изготовление невзрывоопасных авторских артефактов для личного пользования не карается законом. Вот если бы ты их продавала на черном рынке…
– Я отдала один, – запаниковала я, – Фетире!
– И знает об этом кто?
– Все знают! Я же рассказала, и ты писал в Гитеб, и…
– Ш-ш, Кесс. На основе этой информации тебе нельзя вменить ни испытания на третьих лицах, ни криминализованное использование, ни коммерческую деятельность. Единственное, – он помялся, – Комиссия имеет право конфисковать изделие и запретить его дальнейшую эксплуатацию. Но это довольно маловероятно.
– Почему маловероятно? – угроза была серьезная, но я почему-то выдохнула.
– Вердал им явно покажется интереснее.
– Если его найдут.
– Когда, – с незыблемой уверенностью поправил Арден.
Я фыркнула, отобрала у него свои ладони и принялась разбирать волосы пальцами, легонько массируя голову. Наверное, где-то можно было отыскать расческу, но двигаться не хотелось. Арден прикрыл глаза и млел.
– А Летлима? – снова заволновалась я. – Извини, но мне показалось, у нее на меня какие-то… свои планы.
– Она не отказалась бы от того, чтобы ты работала на Матильду, – пробормотал Арден, не открывая глаз. – Но она не сможет тебя заставить.
– Она же Советница!
– Не волнуйся. Дюме тебе симпатизирует.
– Мастер Дюме… – я покрутила мысль на языке и все же спросила, – имеет какое-то влияние на Летлиму?
– Они любовники, – спокойно, как бы между прочим, сказал Арден.
– Что?!
– Они любовники, – повторил он. – А ты не знала?
– Откуда бы?!
Он пожал плечами.
– Ну, это не секрет.
Какое-то время я сидела с глупым лицом и даже начатую было косу забросила, – Арден по-кошачьи толкнул меня лбом в коленку, заставляя вернуться к волосам, а я шутливо почесала его за ухом. Тогда он, вздохнув, принялся рассказывать.
История любви оказалась скорее трагической, чем скандальной.
Сейчас уже сложно представить, но когда-то Летлима была молода. Как положено юной волчице, она училась в столичном университете, делала успехи в юриспруденции, работала в Совете под началом Второго Волка и была воздушной и романтичной идеалисткой.
Когда она влюбилась в колдуна, многие посчитали это блажью. Все знают, что дорога однажды приводит двоедушника к его паре; в то время было еще довольно принято ждать этой встречи и не размениваться на «подделки под любовь», особенно – среди женщин. Все знают, что для колдунов брак священен, и однажды им вживляют в кисть зеркало, чтобы объединить кровь.
«Пустая интрижка», – сказал тогда Второй Волчий Советник и посоветовал ученице не терять головы и побольше времени уделять учебе. Увы, он плохо знал Летлиму.
Была весна, и столица стояла белая-белая от яблоневого цвета. Лепестки опадали волнами на брусчатку, летали в лучах майского солнца, пахли счастьем и волей к жизни, и Колдовское море было им по колено, и Лунный хребет можно было перейти налегке. Что может знать о людях Полуночь? Какое дело влюбленному юноше до права крови?
Она обещала ему, что даже запах пары не сможет затмить для нее настоящего чувства. А он привел ее ночью в родовой склеп, где поклонился запечатленным в граните предкам и вернул им родовое имя.
Возьми мою кровь, – сказал он, разрезая ладонь над освященным Тьмой огнем, – чтобы я стал верен своему намерению, чтобы разделил в усилиях и мыслях цель… чтобы ни действием, ни бездействием… чтобы был рядом в радости и в горе… и чтобы слова мои было нельзя отменить.
Заклинательство кажется красивой практикой, в которой дышит волшебство, – и вместе с тем оно строже других наук наказывает за ошибки. Формула большого обязательства должна говорить об отмене этих слов, а не всех слов вообще.
Эта неаккуратность стоила Дюме сперва стихов на древнем языке, а со временем – и ростом сил – почти всех слов вообще.
Но до этого было еще далеко. Кто-то из рода – Арден назвал ее «бабушка» – сказал много-много всего и пытался как-то исправить «это чудовищное недоразумение». Был тщательно скрываемый и все равно невероятно громкий скандал, в котором Дюме то отлучали от островов, то принимали обратно. Двоюродный брат возил ему воды родного источника контрабандой и передавал тайно и в ужасном секрете.
Они обзавелись крошечным домиком на окраине столицы, где Летлима развела в палисаднике садовые розы и кусты шиповника. Она избегала больших собраний, чтобы не встретить случайно пару, и украдкой мечтала, что, может быть, несмотря на все доктрины, у них все-таки могут быть дети.
Спустя три года Летлима попросилась в делегацию, и они уехали в земли лунных, куда-то к восточной друзе. «Больше никаких двоедушников», – думала тогда Летлима. И уже на второй день натолкнулась в стеклянных башнях на пьянющего павлина, нежно обнимающего гитару, и почуяла ужасное.
Что было дальше, Ардену рассказывали очень скупо. Он знал доподлинно только то, что родители встретились в самом начале весны, а в конце лета ездили к оракулу и просили об избавлении.
Оракул сказала, что не смогла бы избавить их даже от слепоты.
Еще через год Волчья Советница Летлима вернулась в столицу и купила другой дом, большой и богатый, а ее павлин устроился в театр и стал носить на воротнике рубашки золотой знак «VI». У них родился сын, и он – так уж вышло – не полюбил ни право, ни музыку, зато увидел классический театр и попросился учиться заклинаниям.
– И мастер Дюме… вернулся?
– Он и не уходил.
Все это как-то не укладывалось у меня в голове.
– Неужели же он… неужели он не хотел бы пусть не отменить это, так хоть завести какую-то свою жизнь? Или это все из-за клятвы?
Арден молчал так долго, что я решила: он не станет отвечать. Но он все-таки тихо сказал:
– Я никогда не решался спросить.
LVII
Я знаю: многие никогда не задаются вопросом, насколько это все – настоящее.
Пока ты ребенок и, как все дети, радуешься солнцу и купаешься в его лучах, мир кажется невероятно простым. Он линейный и светлый, а воздух такой прозрачный, что кажется – его вовсе нет; и даже когда от зноя дрожит у земли горячее марево, ты всегда знаешь, где начинается лес и как пружинит под ногами трава.
Не помню точно: ты то ли не знаешь, что будет завтра, то ли это просто тебя не волнует. Праздный и легкий, ты, как стрела, устремлен куда-то туда, в будущее, в котором у тебя появится судьба.
Я много раз слышала: это всегда другая зима. Она приходит незнакомкой, она пахнет иначе, и снег падает на ладонь колючий, острый, каждая снежинка – будто осколок стекла. Ты плетешь волосы по-новому и читаешь, как в газете объявляют город зенита; и поезд гудит, дымит, грохочет; и вокзал закован в лед и дышит чем-то чужим.
Ты ждешь, чтобы край солнца коснулся размытого марева горизонта. Разуваешься, поднимаешься по щербатым ступеням храма, кланяешься блеклым гобеленам, испиваешь из чаши в руках Принцессы Полуночи, отдавая половину себя за право получить судьбу, – и взлетаешь.
В Долгую Ночь, самую длинную ночь в году небо горит мириадами ярких звезд. Там сияет серебряным туманом дорога, там мерцают сотни тысяч огней, и их свет – разводы цветной акварели по глухому ультрамарину небосвода.
Там бегут с запада на восток воздушные призраки-звери. Что для нас – недоступная высь, то для них – вольный дол; они мчатся вечным потоком навстречу кроваво-красному солнцу, стремясь увидеть скорее рассвет. И ты, если будешь достаточно смел, бежишь вместе с ними, бежишь в их рядах, через немую пустоту, в которой звенит космос, по влажной, как от росы, веренице светящихся точек, и они пружинят под ногами, как та летняя трава. Только лето закончилось, солнце ушло, и никто не знает, будет ли утро.
Никто не знает, бывает ли утро.
Ты невесом. Ты невозможен. Ты сам – то ли призрак, то ли дух, попавший на чужой праздник по случайному приглашению. Кто ты, осколок звездной пыли, в этой божественной пляске?
Духи огибают тебя, как рыбы обходят камень. Воздух неподвижен, воздуха вовсе нет, есть только искры света и материнская улыбка в глазах Бездны, – но что-то в тебе чувствует цель, и что-то в тебе направлено туда, на черный восток, который может вернуть тебе солнце. И тебя тянет сильнее, чем придонным течением, и ноги отталкиваются от всполохов света, и ты ловишь лицом поток.
Нельзя объяснить, что такое Охота. Это ледяной холод и пожирающий тебя жар, это ослепляющая эйфория и бесконечная тоска, это церемониальное шествие и дикий пляс.
Пусть лунные мнят себя точкой, а колдуны – натянутой сквозь время струной, каждый двоедушник знает: мы – это чувство, которым ты понимаешь восток, мы – это тяга, мы – это воля, мы – это стремление двигаться дальше.
Ты определяешь дорогу и сам определен ею.
И там, в горящем тысячей цветных огней небе, ты смотришь в глаза своего зверя и становишься целым.