– Так что там насчет практики? – лукаво спросил он.
Стоило бы оттолкнуть, но я опять засмеялась.
Мы уснули в обнимку после долгих ленивых поцелуев. Мне снилось что-то интересное, фантасмагоричное – про раскрашенные в фиолетовый деревья, летучие автомобили и высоких трехглазых людей с полупрозрачными крыльями за спинами, – и, проснувшись, я долго не могла понять, отчего этот сон закончился.
Было темно, глухо, как бывает только перед Долгой Ночью, когда луна на небе бледнеет и выцветает до едва заметной тени самой себя. Перед глазами вращались цветастые круги. Я лежала неудобно, криво: носом в щель между половинами матраса, левая рука под животом и затекла, локоть колет; шнурок артефакта, который я не решилась снять, больно натянул кожу на шее. Правая рука была вытянута и вывернута, а ладонь Арден во сне тесно прижимал к себе.
Он был весь мокрый, и его трясло. Лицо жутковато, быстро-быстро меняло выражения: то хмурилось, то разглаживалось, то дрожало, будто он пытался заплакать, но не мог. Так иногда спят собаки – тревожно, в постоянном движении, но не просыпаясь.
– Эй, – негромко позвала я. – Арден?
Он не отозвался, только крепче вцепился в мою руку, больно дернув пальцы. Я зашипела, потянула на себя, но только сделала хуже: он сжал, словно тисками.
Даже в темноте было видно, как под веками мечутся глаза – хаотичными движениями вспугнутых рыб.
– Я теперь всегда… – невнятно пробормотал он, – все что угодно, только… берменлем верде…
Я крепко зажмурилась и решительно потрясла его за плечо.
– Арден!
Он проснулся резким рывком и сразу же сел, чуть не сломав мне руку. Я вскрикнула, зашипела, дернула на себя, и лихорадочно блестящие глаза наконец сфокусировались на мне:
– Извини, извини. Извини. Извини, я…
Я потерла запястье, повращала кистью, мотнула головой: не важно.
– Прости, прости…
– Тебе что-то снилось, – неуверенно сказала я. – Что-то плохое.
Он нахмурился и соврал:
– Не помню.
И улыбнулся, старательно растягивая губы.
– Хочешь, будь лисой? Тебе же лучше лисой?
Он так и улыбался, как придурок, и жрал меня глазами, даже не моргая.
– Арден?
– А? Все в порядке. Извини.
– Ты говорил слова, – мягко сказала я, – может быть, стоит…
– Ага. Да.
Арден потряс головой, как вылезшая из воды собака, выскользнул из-под одеяла, нашарил на столе ручку и дорисовал на пальцах черты отменяющих знаков. Руки у него тряслись, и все движения были рваные, дерганые, будто он оказался заперт в звере и пытался вспомнить, как управлять из него своим телом.
– Я имела в виду, что лиса…
– Все нормально. Прости. Я тебя разбудил?
Я уклончиво повела плечами.
Он вздохнул, забрался обратно под одеяло, свернулся так, чтобы упереться носом куда-то мне в бок.
– Это просто сон, – мягко сказала я, гладя его по голове, – просто сон. Ничего этого не было. Это все ненастоящее.
– Не уходи, – едва слышно попросил Арден.
– Это просто сон, – повторила я.
Он плакал – тихо и молча, только мучительно искривляя губы. Я приобняла его за плечи, почесала за ухом и сделала вид, что не замечаю.
LX
– Это был просто звездец, – жизнерадостно рассказывала Става, сидя на подоконнике и болтая ногами. – Такая жуть!
Она улыбалась и размахивала из стороны в сторону своими дурацкими косичками. На ней были выцветшая больничная роба и яркие полосатые гетры.
– Меня как будто пытались запихать в Бездну! Ну, – она сморщила нос, – по крайней мере, примерно так рисуют Бездну в детских книжках. Все стремное, скелетюги и у-у-у!
– «Скелетюги»?
– Ну такие, с рогами. И крылышками! Из косточек. Вы что, не читали ту серию детских детективов, там еще такой красный силуэт лисы на обложке? В первом томе про гроб на колесиках, потом про черную руку, потом про кровавые цифры… я их до сих пор обожаю!
Тонкая женщина с пепельными кудрями – ее называли лунным именем Селини-Ёми, произнося его с некоторым подобострастием, хотя на вид она была двоедушницей и глаза ее были обыкновенными, – слушала всю эту ерунду, чуть склонив голову. Страшно недовольный квадратный Брас ощутимо скрипел зубами. Матильда на эту встречу не явилась, зато из угла хмуро моргала незнакомая тучная сова; мастер Ламба зарылся с головой в принесенные с собой чертежи, – торчали только удлиненные полы мятого пиджака.
– Вызвать Комиссию, да и все, – ворчал Брас. – И пусть они там… своими методами…
– Ну, прекратите уже, – нахмурилась Селини-Ёми и снова очаровательно улыбнулась. – Става, дорогая. Расскажите, вы видели этих… «скелетюг»?
– Нет, – с готовностью отозвалась Става и показала Брасу язык. – Я ж не больная!
– Нет, конечно нет. А что вы видели?
Она засопела:
– Да ничего особо и не видела.
– Постарайтесь что-нибудь вспомнить. Важны любые детали, догадки, переживания… это очень помогло бы мастеру Ламбе разобраться в происходящем.
Судя по гневному выражению задницы, Ламбе было наплевать на какую-то там интроспекцию и какие-то там душевные терзания случайных жертв эксперимента. Есть ведь цифры, что еще нужно?
Става заболтала ногами интенсивнее. Ее бравада казалась напускной, лицо все еще было бледным, впалым, а от глаз расходилась паутиной сеточка лопнувших сосудов. Безразличный доктор заявил Селини-Ёми: «Делайте что хотите», – но нацепил на запястье Ставе массивный артефакт, который отмечал каждый удар сердца перемигиванием камней и едва слышным противным писком.
Собственно, мы и сидели в рекреации между больничными палатами. В резиденции было свое отделение, пустое, стерильно-чистое на вид и очень странное: я привыкла к лазаретам, в которых на сотню коек приходится пара медицинских кабинетов, а здесь были только многочисленные операционные, огромная реанимация, морг и ровно две палаты, называемые изолятором. В крошечном холле между ними стояли мебель, явно собранная из разных комнат, кадка с тщедушным уродливым плющом и радиоприемник, зато вид из окна был прекрасный – на разлапистые заснеженные елки.
– Я ничего такого уж не видела, – пожала плечами Става. – Ну, так, чтоб глазами. Но в моем лесу… в общем, Липка была недовольна.
– Липка?..
– Так зовут мою ласку.
– И «ваш лес» – это, нужно думать…
Става вздохнула.
– Мой лес. Я представляю так свое место: смешанный лес, первая половина дня, начало лета, когда отцветают ландыши. У Липки есть там любимые места, опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой. Ну, всякое такое. И это было, ну… как когда моя смерть взяла меня за руку или будто в мой лес пришла Бездна. И леса не стало.
Ламба на мгновение замер, потом мотнул головой и снова углубился в расчеты. А вот сова заинтересовалась: склонила голову, переплела толстые узловатые пальцы. Как все совы, она была немножко странная: замотанная в вязаную шаль, низенькая, полная, она казалась одновременно доброй бабушкой и хтоническим чудовищем.
– Как это ощущалось?
– Это было очень больно, – поморщилась Става. – Полное говно. Мастер Аперет сказал, я чуть не сдохла, да? Ну вот.
– А что ваш зверь? – шуршаще спросила сова.
– Ее тянуло вниз и выворачивало. В общем… не понравилось.
Селини-Ёми нахмурилась и быстрым взглядом выстрелила в Браса, заставив того замолчать. А сова вдруг улыбнулась:
– Спасибо, Става. Отдыхай.
Не знаю, кто додумался включить меня в рабочую группу, – это явно был не мастер Ламба, который продолжал чудесным образом сочетать в своих оценках моей работы слова «потрясающе» и «нерабочий». Брас, вероятно, видел в розовых мечтах, как приезжает Комиссия по запретной магии и всех этих полоумных людей увозят в какой-нибудь закат. Летлима самоустранилась, Матильда, по слухам, занималась сравнительной нумизматикой, а Арден однозначно предпочел бы, чтобы я не занималась ничем «опасным».
Тем не менее, когда Селини-Ёми позвала меня поговорить со Ставой, я согласилась с радостью. И теперь тоже не позволила «забыть» меня в коридоре перед мастерской.
– Полагаю, мы имеем дело с некоторым взаимодействием с лиминалом, – сказала сова, опускаясь на диван и плотнее закутываясь в свою шаль. – А лиминал – это, как известно…
Дальше шли термины. Много-много терминов, которые мастер Ламба пропустил полностью мимо ушей, а все остальные, кажется, совершенно не поняли. Я улавливала отдельные слова, но они так причудливо мешались между собой, что складывались в религиозные стихи на неизвестном языке.
Скажем, я понимаю по отдельности, что такое «люминесценция» (это когда что-то светится) и что такое «импринтинг» (это как у цыплят), но как они связаны и при чем здесь пазори? Неясно.
– Полагаю, этот предмет запирает зверя в лиминале, – повторила сова. – Это открывает некоторые возможности в рамках аксиомы…
В той книге, что я читала, про лиминал говорили примерно как про вневременной мешок, куда девается все лишнее в процессе оборота. Когда мы приглашаем зверя в свой, материальный, мир, он берет у нас умение быть частью толстой ткани Вселенной, а все прочее, человеческое, сохраняет в невидимом кармане. В Долгую Ночь, когда звери зовут нас бежать вместе с ними, мы становимся частью тонкого плана, а зверь уходит в лиминал.
Все дело в том, что мы не можем быть одновременно – зверь и человек – на одном уровне мироздания. Мы никогда не совмещаемся, только почти-меняемся, на какое-то время нарушая порядок вещей.
– Я чувствую ее зверя, – продолжала сова, мимоходом кивнув на меня, – он заперт, усыплен и болен. Когда так случается с подростками, их привозят к совам, чтобы помочь превратиться, как нужно. Здесь же артефакт нарушает ход оборота специально, и получается некая уродливая промежуточная стадия. Отсутствие запаха – это, если угодно, побочный эффект.
– Насколько я понимаю, – журчащим голосом сказала Селини-Ёми, – это считается невозможным. Разве не так?