Ты приходишь к развилке не сам – тебя приводит туда дорога. Ты стоишь перед ней не сам – вместе с тобой там стоят километры пройденного пути.
Ты знаешь теперь, что робкий запах, щекочущий нос, – это маки, и маковые поля были хороши. Ты видишь теперь, что уводящая вправо дорога забирает вверх, и уставшие ноги ноют заранее. Ты помнишь, как затопило низинный луг и как страшно было глядеть в шумную воду с трескучего дерева…
Идти хорошо, – если есть карта, если есть цель, если есть путевые знаки и компас и все они хоть что-нибудь значат. Но у тебя есть одна лишь дорога, и всякое новое «завтра» сделано в ней из «вчера». Если она приводит тебя в темный лес или обманчиво горящее огнями болото, так хочется сказать: это потому, что ты свернул не туда.
Но ты свернул, потому что с другой стороны надрывно выл кладбищенский гуль, и ты уже не можешь спутать его с басистой птицей.
Но ты знаешь гулей, потому что до того выбрал легко шагать вдоль реки.
Но ты прельстился рекой, потому что кто-то – когда-то – прокатил тебя до города на своей лодке…
Следует ли теперь заклеймить корнем зла лодочника, чья дорога была ничуть не короче твоей?
То, что храмовники называют судьбой, – это цепочка причин и следствий, бесконечная, протянутая из прошлого в будущее связь. Она живет в тебе, как ни отбрыкивайся, и каждый узелок на ней делает тебя – тобой; она проросла в тебе, и та лоза давно стала позвоночником; твои глаза – ее бутоны, а пыльца густо размешана в твоей крови.
Кто виноват, что цветы вышли мелкими и синими? Наверное, кто-нибудь; но они уже твои, они уже проросли, и у тебя не будет других: из пройденной дороги не вырезать часть пути, не исправить пропахший сыростью октябрь на пропитанный солнцем август.
Не отменить.
Не вернуться.
Не переделать.
Дорога вьется дальше, и ты делаешь шаг. И еще один, и еще, и еще, и однажды – если будешь достаточно смел – ты бежишь среди звезд, чтобы поймать свое завтра и свою судьбу.
– Наверное, он ей выл, – вдруг сказал Арден, и лицо его одеревенело. – Конрад, твоей Трис.
Я пожала плечами. Мне не хотелось говорить о них.
– Так не должно быть. Пара – это не сумасшествие, и эта связь не должна… вот так. Ты не перестанешь быть собой, если почуешь меня.
Я вцепилась в артефакт и покачала головой. Все это хорошо на словах; все это просто, пока не о тебе.
Арден вздохнул, а потом вдруг улыбнулся:
– Когда оракул сказала, что я найду тебя в Амрау, родители страшно поругались.
Я нахмурилась.
– Потому что Амрау – дыра и тебе не подходит провинциальная девица?
– Тьфу на тебя, – фыркнул Арден и нежно щелкнул меня по лбу. – Дурашка. Отец говорил, что мы должны немедленно поехать в Амрау. А мама – что ноги ее там не будет, а мне стоит поехать куда-нибудь на юг и не возвращаться никогда.
Я скривилась:
– Не сумасшествие, говоришь?
– Ну… вряд ли большее, чем другие.
LXXI
Артефакт Трис бросила в лесу: то ли специально выкинула, то ли просто забыла забрать. За ним отправили лис, и уже поздним вечером они вернулись обратно с большим цинковым коробом, заполненным смесью мелкого песка и каменной соли.
Я ожидала, что мастер Ламба вновь вспомнит о секретности, и исследовать артефакт будут в тишине и за закрытыми дверями. Но меня все-таки пригласили: утром, когда на небе еще не загорелось и следа позднего зимнего рассвета, в комнату постучали.
Арден прошлепал босыми ногами к двери, даже, кажется, не открыв глаз.
Я попыталась закопаться глубже в одеяло и под шумок заползти на нагретую половину кровати.
– Если вас не затруднит, – мелодично сказал из коридора совершенно бодрый голос Долы, ассистентки мастера Ламбы, – мы будем рады видеть вас в лаборатории.
Кажется, я оделась даже быстрее, чем проснулась, а пуговки на рукавах рубашки застегивала уже в лифте.
В лаборатории были полный свет и толпа, – судя по виду некоторых из собравшихся и количеству круглых кофейных пятен на чертежах, у артефакторов Волчьей Службы выдалась насыщенная ночь.
– Поразительно, – восхищался мастер Ламба, вывешивая на огромную доску увеличенный снимок одного из узлов, – просто потрясающая вещь!.. Только посмотрите на соотношение Бразелы в квадрате 4–6!..
Он подскакивал на месте, забавно перепрыгивая с ноги на ногу, и от этого длинные полы мятого пиджака хлопали его по коленям. Пенсне с множеством линз трепыхало ими, как стрекозиными крылышками.
Артефакт лежал в центре стола, бережно разобранный по схеме. Нашли его, видимо, в грязи и разбитым: вокруг корпуса выстроилась батарея растворителей, щеток и салфеток, а рядом с раскрошенным рутиловым кварцем лежал в качестве образца другой, целый и незначительно хуже качеством.
Наверное, нагревшись, он протопил собой снег.
Артефакт был похож – и одновременно не похож – на мой. Медный круг, с заключенной в стекло ртутью в центре; но часть камней заменена другими, и знаки иные, чем у меня. Сделан он был аккуратно и точно, и вместе с тем с явными ученическими ошибками, вроде криво выполненной ободковой закрепки. Все они на схеме были безжалостно обведены красным маркером.
С другой стороны, обработка самих камней была точнейшая, и сами камни отобраны со знанием дела: ничего гретого, ничего тонированного, ничего леченого, и даже бирюза – натуральная, что огромная редкость даже в профессиональных мастерских.
– Такое ощущение, что материалы готовил один человек, а собирал артефакт другой, – шепотом сказала я Доле, которая невозмутимо варила на крошечной конфорке целую кастрюлю кофе.
– Так и есть, – она тряхнула головой, – подождите немного. Как только придет Летлима, начнется брифинг. Сделать вам?..
– Да, спасибо.
Она столовским черпаком плюхнула в кружку кофе и протянула ее мне.
Летлима задержалась: новости застали ее во время утреннего собрания с безопасниками, и она вышла с него жесткая и недовольная. На ней был ярко-оранжевый, режущий глаз брючный костюм и желтая рубашка, а знак «VI» она вставила серьгой в ухо; сопровождавший ее мастер Дюме смотрелся на ее фоне бледной серой тенью, и только посох с каменьями немного разбавлял эту дисгармонию.
Наконец все расселись – кто-то на стульях или продавленном диване, а кто-то прямо на полу, – мастер откашлялся и жестом фокусника развернул на доске чертеж.
– Поразительно!..
Этот новый артефакт Ламба язвительно назвал «версией 2.0»; он был «совершенно потрясающий» и «удивительный», и в восторгах мастера было что-то от восторга энтомолога, обнаружившего на себе укус смертельно опасной дряни.
Техническая, вводная, часть оказалась довольно скомканной: я едва успевала отслеживать мысль в бесконечных кузнечиковых скачках мастера. Относительно моего варианта артефакт претерпел серьезные изменения, а еще больше изменились сопровождающие его слова; Трис поила его кровью, прося забрать не только запах и судьбу, но и следы, и дорогу, и способность быть узнанной, и самую тень, отбрасываемую на толстый план.
– Я верно понимаю, – холодно спросила Летлима, – что по городу ходят сейчас люди, и их не просто не могут найти лисы, их не задержат, даже если они будут плясать голыми на ступенях храма?
– Именно! – воодушевленно закивал мастер Ламба. – Потрясающая разработка! Неудивительно, что ваши сыщики плюхнулись в такую лужу!..
Сыщики, кажется, вовсе не были от этого в восторге. Настроение в лаборатории сделалось мрачным, и пожилая лиса с россыпью цветных нашивок на мундире недовольно цокнула языком.
– Он действительно был виден нечетко, – вставил вдруг Арден. – Тогда, в переулке. Я почуял некую… странность, но если бы я не бегал за ним до этого по столице…
– Этого не было в рапорте, – вставила, нахмурившись, лиса.
– Было. – Арден вздернул нос. – Я описал все точно. Я выглянул за угол и никого не увидел. Принюхался, но странность так и висела в воздухе. Прошел дальше, и в меня влетел взрыватель, я едва успел его закуклить, и потом приходилось бить площадными.
– Но я его видела, – тихо возразила я, и все обернулись ко мне. Сидеть в перекрестье взглядов было неуютно и странно, как будто я снова на отборе в школьный спектакль и забыла слова. – Я его видела, он был… обычный. И, Арден, ты же вцепился ему в руку, как бы ты мог…
Арден поджал губы и нахмурился. Он как будто бы взвешивал что-то, перекатывал на языке неприятные слова, которые ему очень не хотелось произносить.
– Ты на него смотрела, – наконец сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Ты испугалась, и лис… это инстинкт.
– У тебя был срыв? – возмутилась Летлима. – И ты не сказал?!
Кто-то из служащих, тихонько присвистнув, фыркнул, а Арден поморщился. Лицо у него сделалось несчастное. Быть не в ладах со своим зверем – удел подростков-неудачников: это у них бывают сложности с оборотом, «застревания», непроизвольные превращения и проблемы с контролем. У взрослых двоедушников это считается отклонением, подлежит лечению и относится к «стыдным» болезням вроде геморроя.
С другой стороны, его срыв спас мне жизнь. И, кажется, я до сих пор не поблагодарила его за это.
– Спасибо, – тихо произнесла я, все так же глядя ему в глаза и пытаясь разглядеть за ними темно-рыжую фигуру с белым пятном на носу. – Было бы жаль, если бы он меня застрелил.
Арден кивнул и опустил взгляд.
– Давайте я резюмирую, – сказала хмурая лиса, возвращая собравшихся в деловое русло. – Одиннадцать лет назад двоедушник Вердал Кебра из Делау, проживающий в столице, встретился со своей парой, Арой Даналой из Амрау. Между ними произошел конфликт, девушка прыгнула в реку с моста. Связь Вердала со зверем оборвалась, а сам он ушел по воде, из-за чего лисы сочли его погибшим. Все верно?
– Вероятно, это была осознанная инсценировка, – вставил Арден. – Он знал время.
Лиса кивнула. Летлима прошлась по комнате, села в итоге на артефакторный стол и покачивала теперь длинным носом туфли.