LXXIV
В самую долгую ночь небо горит тысячами цветных огней, и с последним лучом догорающего заката из-за ускользающей линии горизонта выкатывается на небо серебряная колесница Полуночи. Она запряжена призраками, в волосах Полуночи – собранная из звезд корона, и за ней выбегают в чернильную тьму цветные призраки-звери.
Они мчатся там, в вышине, властные и неуловимые, роскошной кавалькадой; они свободны и наполнены силой; они бегут с запада на восток, изо всех сил приближая рассвет.
И однажды – если ты будешь достаточно смел – ты бежишь вместе с ними.
Меня отвезли в храм с самого утра.
Весь Огиц был разукрашен: между столбами тянулись широкими лентами гирлянды, а стекла в фонарях заменили местами на цветные, узорчатые. В центре перекрыли движение машин, и важный водитель черной «Змеицы» махал патрулям пропуском, сияющим печатями.
И вот он, храм, – высокий, сложенный из светлого камня и увенчанный массивным куполом. Рабочие споро разбирали леса: окно для Охоты закончили, видимо, только ночью.
Вокруг все оцеплено, и изо всех углов на меня смотрели недружелюбные, нечитаемые взгляды суровых вооруженных людей. С крыши соседнего здания мне махнула рукой Пенелопа Бишиг, – вдоль бортика рядом с ней расселось никак не меньше двух дюжин горгулий; на вершине купола храма устроились спиной друг к другу две совы, мастер Неве и еще одна, незнакомая.
Я сняла сапоги, умостила их среди прочих, стянула носки и сунула их в голенище. Встала босой на ледяные ступени, истертые тысячами ног до меня.
Над огромными дверями, в тени сводов – фрески, цветные и яркие, и на них выложены из миниатюрных плиточек звери. Здесь есть Большой Волк и другие волки, и лисы, и медведи, и мыши, и крысы, и вороны, и даже – так сказала Матильда – ласки, а между ними стоит, подняв руки к небу, прекрасная Полуночь, наместницей которой мне предстоит быть сегодня.
Я поклонилась фрескам и, хотя положено шептать молитву, промолчала: слова все никак не складывались у меня внутри.
В самом храме царил полумрак, только из окна в куполе шел рассеянный белый свет. Все стены были увешаны гобеленами со сценами из истории Леса, но в темноте я не могла различить детали: младшие служащие еще только развешивали по залу крошечные фонари. Здесь было гулко, пусто, и всякий звук поднимался в купол и многократно повторялся в нем.
– Это великая честь, – торжественно сказала женщина, плотно замотанная в храмовую рубаху, и купол разнес ее слова властным эхом. – Это великая честь и большая ответственность, и каждый год мы выбираем Принцессу из лучших дочерей Леса. Действительно ли это ты?
Я совсем не чувствовала себя лучшей. Масштабный и величественный, храм давил на меня таинственной, неслышной силой, живущей в этих стенах; что им моя жизнь, что им мои глупые чаяния, что им мои попытки спорить с Полуночью?
– Извините, – тихо сказала я.
Женщина улыбнулась, и голос ее смягчился.
– Тебя привела сюда Полуночь, Кесса Данала, ласка из дома белок, дочь медведя и горлицы, дитя вольных дорог. Я научу тебя быть Принцессой.
Она так и не представилась и говорила странно, напыщенно, как будто бы вся состояла из старых храмовых книг, которые пытались в человеческом языке подражать изначальному. Но учила она хорошо, и объясняла понятно, да и не такая это сложная задача – стать на несколько часов принцессой.
Мне объяснили, где стоять, – храмовники и мрачный росомаха из Волчьей Службы долго рассчитывали точку, с которой подросткам будет легко взойти на небесную дорогу и которая при том хорошо бы простреливалась. Я терялась в огромном зале, оступалась, нервничала и несколько раз переспросила: что будет, если я встану на шаг левее? – и тогда храмовница, лукаво мне подмигнув, приклеила на выглаженные доски пола маленький кусочек красного скотча.
Еще мне выдали медную чашу с выбитыми на ней узорами, влив в нее обычной воды из бутылки.
– Достаточно крошечного глотка, – объяснила мне женщина. – Даже капли. Когда воды станет меньше, к тебе подойдут с графином.
Меня представили Фреру, молодому храмовнику с жгуче-черной бородой, будущему ответственному за графин. Всю церемонию он должен был стоять в тени колонн, а иногда подходить ко мне со спины и доливать воду в чашу.
– А как он узнает, что она кончается? – опять заволновалась я от парадности всего происходящего. – Что, если какой-то водохлеб…
Тогда мне показали хитро установленное в нише зеркало, отражающее для Фрера мои руки и чашу в них.
От меня не требовалось ничего особого: только улыбаться и подавать чашу. Неяркий рубин, вокруг которого свернули подготовленные заклинания, прикрепили к метке из скотча; достаточно было наступить на него, чтобы все вокруг замерло.
– Вам не о чем беспокоиться, – уверенно сказал росомаха из Службы, – абсолютно все под нашим полным контролем.
От этих слов у меня пересохло во рту.
Потом был поздний перерыв на обед, во время которого служащие обшаривали храм от подвала до самого шпиля. Мне предложили помыться, и две девушки помогли мне надеть огромное, тяжелое белое платье с расшитым серебром длинным шлейфом. В мои волосы вплели цепочки с хрустальными каплями, меня окурили благовониями, а я уколола палец иглой:
– Возьми мою кровь, чтобы связь уснула и забылась, чтобы написанную дорогу заволокло туманом… чтобы я стала свободна от всего, что придумано для меня… чтобы…
Я сунула артефакт под платье, и мне подали медную чашу.
– Нужно несколько твоих слез, дочь вольных дорог, – мягко сказала мне храмовница.
Я посмотрела на нее удивленно и нахмурилась.
– Это символ великой скорби, наполнившей жестокий старый Лес, символ заданного из боли вопроса, ответом на который стала Полуночь. Если тебе сложно заплакать, попробуй посмотреть на огонь.
Я смотрела старательно, долго, пока пересушенные глаза не стало жечь и пара слезинок не скатилась в чашу. Тогда знаки, начертанные на ее стенках, зажглись, влитая Фрером вода загорелась серебром, а на мою голову опустили Волчью Корону.
Уже перед самым началом, с трудом унимая дрожь в ногах, я все-таки не удержалась и сказала шепотом:
– Я спорила с Полуночью.
– Это кощунство, милая, – улыбнулась мне храмовница, – думать, будто ты знаешь, чего хотела Полуночь.
Заговорили под куполом незримые колокола. Весь храм замер, и невидимые в тенях колонн и гобеленов лисы вытянулись по струнке. Звездный свет, дышащий потусторонним сиянием и духом судьбы, хлынул сквозь прорубленное окно и наполнил зал.
Все во мне дрожало. Я шла босыми ногами по доскам, а казалось – по облакам; я встала там, на границе света и тьмы, отмеченной крошечным куском красного скотча.
Небо зажглось. Двери храма открылись.
Они шли и шли – испуганные, воодушевленные, наполненные азартом или сжавшиеся в окаменевший комок, – и я, чувствуя себя вдруг взрослой и мудрой, улыбалась им и протягивала чашу.
– Это будет твоя судьба, – шепнула я зажатой девчонке, так похожей на ту, которой я была когда-то.
Я сама – настоящая я – никогда не сделала бы этого. У меня не было ни этой странной грации, ни светящихся серебром рук, ни глубокого голоса. Все это было не про меня; все это было про Волчью Корону, сияющую начищенными в мастерской Чабиты иолитами, и горящие над нами звезды.
Дети становились призраками – наполненными светом фигурами, и потусторонний ветер уносил их туда, вверх, на дороги Охоты и тысяч судеб. Ненужная больше одежда осыпалась пустой шелухой, и служащие собирали ее аккуратными стопками, чтобы передать потом на задний двор сопровождающим, ждущим приземления своих охотников. Фрер доливал в чашу воду, лисы следили за всяким движением воздуха, а где-то там, на куполе, всматривались в небо совы.
Я улыбалась. И что-то во мне желало подходящей судьбы всякому кланяющемуся перед чашей подростку.
Они шли, и шли, и шли, пока очередь на ступенях храма не стала редеть. Я видела краем глаза, как росомаха подносит ко рту рацию, а лисы тревожно вглядываются в расцвеченную редким светом фонариков темноту; я протянула чашу последнему из ребят, вихрастому мальчишке с нервным румянцем на щеках.
Он подавился водой и закашлялся, а его руки обняла серебристая дымка. Мгновение – и сквозь прозрачные пальцы видны пляшущие по полу цветные пятна; еще одно – и он вытягивается струной, вливается в поток света и становится частью гремящей в небе кавалькады.
Он взлетел, ступени опустели, а Вердал так и не появился.
– Кажется, – устало сказала я, глядя, как храмовники закрывают огромные двери, – кажется, он не придет.
LXXV
– Замечательно, – мрачно резюмировала Летлима. – мы все-таки его спугнули! Есть хоть след, хоть обрывок запаха? Хоть что-нибудь?
– Пусто, Советница, – покачал головой росомаха.
– Нет.
– Ничего.
– Виница из третьего отряда утверждает, что слышала что-то в квадрате шесть-два, – сказала лиса. – Я отправила ребят проверить.
Храмовники тушили фонарики. Я переступила уставшими от неподвижности ногами, огляделась и так и села на ближайшую скамью, вытянувшуюся между колоннами, – в короне и с чашей в руках; тяжелый подол обвивался вокруг моих ног.
– Что говорят совы? – Летлима стучала пальцами по своему предплечью.
– Мастер Неве спускается, – сказал росомаха в офицерских нашивках.
Его рация шипела обрывками слов, и купол усиливал их и рассыпал по залу.
Сова действительно спустилась – вкатилась в зал, босая и вся замотанная в длинноворсную шубу. От нее далеко несло морозный зимний дух.
– Все чисто, – заявила она, плюхнувшись на скамью напротив моей. – Мы проверили каждого вылетевшего.
– Значит, он не сможет теперь бежать?
– На Охоту – нет, это исключено, – важно проговорила сова, и слова ее казались весомыми, плотными. – Только по нити своего зверя.
– Это хорошо, – сказала Матильда. – Самое главное, что Крысиный Король не будет пойман.