Она истерила, конечно. И даже пыталась его стукнуть, за что пришлось от души приложить ее заклинанием. Несла какую-то чушь про то, что она-де прекрасна, как Принцесса Полуночи (в этом Амрау что, не водится зеркал?), и что лучшая во всей школе по чарам, и что поет и играет на гитаре, и что видела его в гадании по воде, и что любой парень в их занюханной дыре был бы рад назвать ее своей.
«Ну и вали к ним, в чем проблема?»
Тогда Ара села в снег и стала плакать, навзрыд, и так горько, что Вердалу захотелось уйти прямо сейчас.
Она была глупая провинциальная девка, и у нее были при том амбиции. Но нельзя вышагивать королевишной даже в Амрау, если от тебя ушла пара.
Все будут знать. Все станут жалеть, шептаться за спиной, искать в ней недостатки, из-за которых кто-то мог ее не захотеть. На нее будут показывать пальцем. Парни не позовут гулять, все же чужая пара, а девчонки будут мыть руки и не садиться на ее стул, по старой примете, как с прокаженной.
Это будет ужасная, ужасная недожизнь, и совсем скоро никто уже не скажет, будто она талантлива и прекрасна.
– Ара была не такая, – едва слышно прошептала я. – Ара была…
Вердал так и сидел на храмовом полу, связанный чарами, и глаза его были затуманены; рядом с ним кто-то поставил стул, а на стуле стоял навороченный проволочный диктофон.
– Она была заносчивая дура, – сказал он с какой-то странной интонацией, – но с фантазией. И это она придумала, чтобы…
Здесь он стал путаться в словах: то говорил торопливо, что вовсе ничего не знал и не подозревал даже, то прерывал сам себя и бросал презрительно, что даже идиот распознал бы такую глупую схему.
Но это она придумала, говорил он.
Болтала, будто бы много лет гадает по воде, знает много обрядов и что в ритуале можно увидеть свою другую пару. Что нужно встать над текущей водой ровно в полночь, посмотреть на луну, сказать слова на изначальном языке, а потом крепко-крепко зажмуриться. И тогда, вновь открыв глаза, ты увидишь в отражении рядом с собой суженого.
«И если мы увидим друг друга, – сказала она, – значит, мы избраны Полуночью, значит, мы будем великими».
– Она же не настолько тупая, чтобы в это верить, да ведь? – бросил он и надрывно засмеялся.
Но что-то в его голосе выдавало: тогда он ей поверил.
Вердал так и не смог сказать точно, действительно ли она хотела провести какой-то обряд. Или и правда решила, что жизнь брошенкой невыносима, и хотела уйти как-то особенно ярко. Или поскользнулась на обледенелом мосту и рухнула через перила…
А может быть, она решила подарить ему волю, – раз уж вся она целиком оказалась ему не нужна.
Так или иначе, она просила его в полночь быть у воды. И Вердал хоть и ушел из Амрау пешком в зимнюю ночь, на взводе и не оглядываясь, не стал отказывать глупой девчонке в такой малости.
Ночь была тихая, а горная река – бурлящая и взламывающая собой лед. Елки стояли черные, наст скрипел под ногами, а небо мигало тысячами безразличных звезд.
Вердал смотрел на часы, а потом в воду, а потом вновь на часы. Вода была бурная, темная, и в ней нелегко было поймать отражение, – только рваные блики и рябь. Вердал щелкнул зажигалкой, и красный огонек повторился в воде, а вместе с ним и уродливая, мрачная фигура человека, которому отказал Большой Волк.
Он усмехнулся криво девчачьим глупостям, и тогда волной пришла боль.
Ара задыхалась и боролась, в ее мышцах взрывались ледяные кристаллы, она умирала, и ее агония повторялась в нем, как в зеркале. Тур ревел где-то там, внутри, – пока не оторвался, не стал серебристой тенью и не смешался с воздухом.
Зажигалка захлопнулась, выпала из руки и ушла глубоко в воду.
Долгое мгновение Вердалу казалось, что это он умер. И лишь затем он понял, что вместо этого стал свободен. Тогда он обернул ноги тканью изрезанного плаща, зашел в реку и шел вдоль берега, пока она уносила его следы.
В воде не отражалось никого, кроме него самого.
Можно было жить обычную жизнь, но что такое обычная жизнь против судьбы Большого Волка?
В нем тогда навсегда что-то сдвинулось или, быть может, сломалось. Столичный колдун-кровопийца сделал ему удостоверение и дал работу – развозить по городам Кланов то документы, то артефакты, то принадлежности для запретных ритуалов. Это было рискованно, но Вердалу было плевать: он жил тогда от Долгой Ночи до Долгой Ночи.
Всякий раз он брал свежие документы и приезжал в город зенита. Снимал комнату в гостинице среди нервных родителей и громких подростков. Сбрасывал сапоги перед лестницей, поднимался по ледяным ступеням, кланялся гобеленам и пил из чаши Принцессы Полуночи.
Большой Волк ждал его там, среди звезд и цветных огней, в стороне от Охоты. Вердал бежал к нему; шел к нему; он полз, он умолял, он кричал, и иногда ему удавалось коснуться волшебного меха, – но всякий раз случалось что-то, и Волк исчезал, а человек оказывался вновь и вновь среди бесконечного потока зверей.
Однажды ему показалось, что он видит серну – прекрасную серну со шкодливыми глазами, которая могла бы идти по дорогам жизни вместе с ним.
Он кричал ей что-то, но ветер сносил слова.
Вердал становился старше, и храмовники начинали смотреть на него с удивлением: взрослый дядька, а участвует в Охоте, как так? Он сочинял новые имена, придумывал пути для побега и надвигал пониже капюшон, и все равно приходил, год за годом, и всякий раз уходил ни с чем. Он научился ускользать от зверей, которые желали с ним соединиться, и каждый год повторял один и тот же маршрут – пока однажды, три года назад, в Новом Гитебе, не оказался все-таки связан с медведем и не встретил ту смешную девочку по имени Фетира.
Можно было остановиться тогда, но это значило бы отказаться от всего, что он уже выбрал. Отказаться от своей судьбы. Обесценить все то, чем он пожертвовал.
И это было, конечно же, невозможно.
Девчонка понимала что-то, пыталась сбежать, но он к тому времени понимал в побегах гораздо больше нее. Вердал убил Фетиру спокойно и дельно, без всяких особых сожалений: поулыбался, извинился, усадил в лодку, а потом ударил по голове веслом, завернул еще дышащее тело в мешок из-под картофеля и скормил его жадной воде.
Вот только медведь тогда не ушел. Вердал ждал, пока вода совсем не разгладилась, и все смотрел на часы. Прошла минута, другая, третья, и девчонка никак не могла быть живой, – и медведь ревел, но оставался с ним.
Это мог бы быть конец, если бы Фетира, поверив в сказку о счастливом будущем с парой, не рассказала ему про артефакт.
Вердал не сразу понял, что он такое. Он экспериментировал с ним и даже взялся изготовить копию, больше из любопытства, чем из каких-то особых надежд. Ни сам Вердал, ни Барт не были артефакторами, но они все же поняли: артефакт делает так, что зверя как будто бы нет.
И в следующую Долгую Ночь Вердал вновь испил из чаши Принцессы Полуночи, и Большой Волк стоял на границе потустороннего, властный и великий. Он рыкнул на Вердала яростно, а звери расступались перед ним, как перед прокаженным.
Но ему вдруг стало легко.
Если нельзя пока сейчас стать Большим Волком, – не стоит ли быть всеми зверями сразу?
LXXVIII
В тот год он поймал мышь вдобавок к усыпленному артефактом медведю и так стал первым известным в истории троедушником. Барт был в совершенном восторге; Барт знал нужных людей, а нужные люди знали людей могущественных.
Так Вердал стал вдруг вхож в такие круги, о которых раньше только слышал, и те слова были сказаны шепотом.
Его пригласили в каменный зал под колдовскими замками Огица, где на стенах были нанесены знаки. Его представили таинственным людям, никогда не снимавшим масок; его сделали приближенным к тайне и по-своему великим.
«Каким ты хочешь видеть мир?» – спросили его.
«Я буду Большим Волком», – сказал Вердал, будто не поняв вопроса.
Вместо него говорил Барт: долго, пространно и сложными словами, что-то об уникальности предложения и послаблениях в цепях поставок. Кажется, они о чем-то торговались, почти как базарные бабы в дождливый день.
– Это не может быть Крысиный Король, – напряженно сказала Матильда. Она сложила руки так, чтобы цепляться пальцами за локти, и от напряжения лунки ногтей ее побелели. – Крысиного Короля никогда больше никто не ловил.
– Тш, – коротко бросила Летлима.
Вердал был не здесь: в его глазах бродил гулкий, пустой туман, за дымкой которого больше не было видно звезд. Он лежал на полу, как поверженный древний воин, запечатанный заклинаниями; под носом виднелась темная дорожка запекшейся крови; шрамы на лице казались размытыми, будто шов сварки на металле заполировали шлифовкой.
Он был – живой и успевший пожить, сросшийся со своей дрянной дорогой и уверенный в том, что она велика.
А Ара была прекрасна, будто Принцесса Полуночи. Ара была прекрасна, и ее дорога оборвалась. Фетира могла бы парить вольной летучей мышью, если бы безразличные руки не отправили ее на дно зимнего озера. Трис, может быть, позвонила бы Тридцатому, а Конрад взялся бы за ум, – и даже если бы у них вместе никогда не вышло никакой любви, у каждого из них в отдельности могло бы выйти хоть что-то.
И Арден…
Я запретила себе смотреть в ту сторону, и вместе с тем что-то во мне было настроено на него, как сломанный радиоприемник, не способный поменять частоту. Я не смотрела, но знала: Арден так и сидит на храмовой скамейке, прижимая к носу лед, быстро тающий и стекающий по татуировкам на руках вперемешку с кровью; его глаза сфокусированы на невидимой всем прочим точке; он весь застрял где-то между, и сова, сидящая перед ним на полу, тихонько пела что-то немелодичное.
Я не выдержала и обернулась. И ровно в этот момент александритовый артефакт заискрил и вспыхнул, выбросив в воздух пыльное облачко остатков запертой в нем силы.