Ничего себе, то есть папуля не так жаждет отдать меня замуж, как моя мама? Значит можно не бояться ее нападок.
— Спасибо, Трой, я тоже хочу доверять вам.
— Идемте, я покажу вам, — он пошел на балкон, где лежала та же тетрадь, где я писала ему буквы. — Вот, видите, здесь я написал целое предложение.
В тетради криво были написаны знакомые мне с детства буквы. Это была родная кириллица.
— Отлично, вам понравилось?
— Да, очень! Мне пришлось выучить их наизусть, привязать каждый знак к буквам. На это у меня ушло больше суток — у меня хорошая зрительная память.
Мне, наверно, было проще — я знала оба алфавита и просто подставляла к первой их букве последнюю нашу. Кое-что я могла прочесть сразу. Но, все же, чтобы правильно расшифровать, пришлось написать два столбика. Он был прав — эти столбики должны быть в голове, иначе, грош цена такому шифру. Половину текста я перевела на память, а остальное подставила по логике
— Прекрасно! Нужно передать его вашему отцу. Теперь вы с нами, Лора!
— Ну так, расскажите мне, что вы думаете о ведьмах? — я сбавила голос, словно приглашая Троя поучаствовать в небольшом заговоре.
— Они очень сильны — спасают от смерти. Больше они ничего не могут. Поля гибнут из-за того, что их тайно чем-то поливают, или даже есть человек при короле, что имеет доступ к хранилищам и может портить семена. А может он ученый много умнее меня. Ведьмы здесь не при чем. Ведьмы много знают о нашем теле и могут его менять — лечить. Их берегут люди в долине Хорма, и ловят их тогда, когда они приходят в город.
— Но зачем они приходят, если это опасно?
— Чтобы лечить людей. Они приходят даже тогда, когда чувствуют опасность.
Ничего себе, ведьмы с клятвой Гиппократа. Нашу скорую помощь не дождешься, а им зарплату платят. А эти сами идут на смерть — страшную смерть.
— Откуда вы знаете это все?
— Это лишний вопрос, Лора, но думаю ты знаешь, что король тоже пользуется ими в тайне от Детей Гасиро, — последние слова он сказал мне прямо в ухо.
— Значит, они могут управлять королем?
— В какой-то мере.
— У короля армия, охрана, а у них что, молитвы? Как они могут навредить королю?
Трой на мой вопрос только улыбнулся и вдруг начал о совершенно другом:
— Как вам нынешний бал, Лора?
— Ой, мне нужно бежать. Пора выезжать, а я еще даже не причесана, извините, я ухожу, — в замке орала сирена. Сначала я думала, что это пожарная сигнализация, но это была моя мамулька. Я пробежала из отцова крыла в свой, где растерянная стояла у окна Рита.
— Мисс Лора, давайте скорее, нам еще добраться до нижнего города, мистер Нотинг уже здесь, и готов выезжать. Вы должны там быть обязательно.
Она заплетала мне волосы, а я надевала гарнитур из светлого металла и камней, прозрачных, как горный хрусталь. Платье мы надевали уже под истерику возле карет.
— Мисс Лора, вы оставили свою тетрадь, а ее можно хранить только в кабинете, — Рита подала мне Лорин дневник, но отца уже не было, и я смотрела куда его засунуть. Достала клатч, с трудом запихнула туда тетрадь — не оставить же все это здесь!
— Бежим, мисс Лора, миссис Гросарио уже выехала, а мистер Нотинг поедет следом за вами.
Я выбежала, поблагодарила Нотинга за то, что уравновесил припадок моей матери, и мы с Ритой тронулись. Мне не терпелось залезть в кожаный мешок — в нем явно были бумаги. Там явно все ответы на мои вопросы, и даже больше. Я боялась, что узнаю вещи, которые отвернут меня от отца, заставят ненавидеть короля и весь этот мир. Я понимала, что, будучи советником короля трудно оставаться доброй пандой, каким я сейчас считала своего отца.
Глава 14
Я боялась казни, словно ехала на свою. Прижимала клатч к животу, тихонько читала «Отче наш», и даже виды из окна меня не радовали. Карета въехала в арку, высадила меня возле моей мамы и ее служанки — благодаря опозданию я была «на разогреве» сегодняшнего представления. Люди смотрели и шептались, и я решила свалить это на мою новую прическу, потому что большинство женщин сегодня отказались от вымени на голове — кудри получились не у всех, но тенденция была видна в первый же день. Площадь была большой — человек двести в дорогих одеждах стояли по кругу, за ними оставалось место, чтобы смогла проехать карета, а у стен ратуши толклись городские жители.
— Почему ты заставляешь меня волноваться, Лора, — шипела мне в ухо мама.
— Потому что тебе нравится волноваться, иначе жизнь тебе кажется скучной, — прошептала я ей в ответ. Она пыхтела, но не ответила мне ничего. Рита меня тихонько ткнула пальцем в плечо — подъехал Нотинг, вышел и подошел к нам. Карета выехала и круг с горожанами сомкнулся. Посреди площади стоял эшафот — я словно смотрела фильм о средневековой казни, и не могла поверить, что это случилось со мной.
Виселица выглядела ровно так, как выглядела в фильмах — деревянная рамка с опорами, петля и высокая чурка под ней. Что там говорили о подсудимом? Своровал большую сумму денег у хозяина фабрики?
На площадь перед эшафотом вышел среднего роста и возраста мужчина в синей накидке — как у короля, видимо, это указывало на то, что он исполняет волю королевства. Рядом с ним стояли два странных человека: мужчина лет шестидесяти в обычном сюртуке и брюках, но ярко-красной рубашке, и в точно таком же облачении молодой — лет семнадцати — девятнадцати.
Втроем они шепотом переговаривались, смотрели по сторонам, словно искали кого-то взглядом. И тут к ним направился мистер Нотинг, только чуть повернув ко мне голову и поклонившись. Он то зачем там? Они передали ему бумагу, размером с альбомный лист. Он внимательно читал не отрываясь, потом ему поднесли перо, и он подписал бумагу. Толпа стала аплодировать. Он поднял ее над головой, поклонился на четыре стороны и вернулся к нам.
— Волей короля, Бога Гасиро, ради безопасности королевства Валенторн и всех его жителей, сегодня будет казнен вор, что покусился на того, кто дал ему работу, кров и хлеб. Дин Вертено, шестнадцати лет отроду, отца не знает, матери не имеет, сестер и братьев не знает, — глашатай в синей мантии старался говорить громче, так как задние ряды выкрикивали, что им не слышно.
Люди из первых рядов не стесняясь говорили громко — это был их мир, и если задние ряды что-то не слышат, то это только их проблема. Разговоры касались новых одежд, взглядов на балу. Мальчик, которого сейчас повесят не интересовал никого. Толпа у ратуши начала раздвигаться, образовывая небольшой коридор к центру площади. Перед дверью в стене стоял мальчишка, которого держали за цепи, что были прикованы к рукам. Словно это Халк, и сейчас покрошит всю публику кулачищами.
Первый ряд ахнул и сдвинулся назад, конечно, такой монстр! Парнишка с досадой кусал губы, но шел, брови были точь-в-точь как брови на маске скорби. Он не то чтобы боялся, он просто не верил в то, что происходит. К судье, что озвучивал приговор, вышел мужчина — высокий, тонкий как штакетник. Сюртук еще больше делал его похожим на червя. На голове была залысина, но бакенбарды колосились как петрушка на навозе.
— Этот мальчишка залез в мой кабинет, ударил меня и хотел забрать все деньги! Он мог убить меня, а ведь я, несмотря на то, что работник он слабый, хилый, дал ему эту работу, позволил жить в доме для рабочих и кормил наравне со взрослыми, — мужчина хотел, чтобы все смотрели на него, и сам любовался своей речью, что читал с бумаги — действительно, такой сложный текст, прямо обращение президента!
Мальчишку, тем временем, подняли на помост, где рядом с виселицей поставили большой круглый чан, к котором горел огонь. В стенках были прорези в виде пламени свечи. Что они собрались делать с огнем? Мне становилось все труднее дышать, и я уже дышала «собачкой» — короткими вдохами и выдохами, чтобы не поплохело совсем.
— Пусть виновный выскажется, чтобы Бог Гасиро услышал его и решил его судьбу! — это вякнул старик в красной рубашке. Вот оно что, это и есть «уважаемые» Дети Бога, что вершат суды. Ладно хоть дали слово сказать.
— Уважаемые мистеры, горожане, я… — парень начал говорить, но голос его так дрожал, что даже мне было практически не слышно его, хоть и стоял он в трех метрах от меня — я видела его трясущиеся губы и накатывающиеся слезы, — я правда ничего не воровал, я пришел к нему попроситься на работу хоть какую-то, а он псирты мои забрал и отправил топить печь на фабрике…
— Вы все знаете, что он подло врет, — господин жердь, что пострадал от столь ужасного чудовища, как тощий мальчишка, перебил его, и все решили, что вопрос решен и виновный сказал все. Толпа загудела, и стражники повели его к лестнице, куда уже поднялся палач. Он не носил мешка с прорезями для глаз — как в фильмах, он вообще не прятал лица.
— Пусть мальчишка договорит, вы не дали ему и слова сказать! — это прокричала я, и первыми ко мне обернулись Дети Гасиро, потом судья и эта говорящая жердь, что совершенно точно врала. — Да, да, вы дали ему слово, но слушать не стали. Бог Гасиро даже не услышал его слов — как он может судить человека?
Казалось, что за городом в деревне перестали лаять собаки, телеги и кареты за стеной встали и вода в речке перестала шуметь — тишина была такой, что я слышала, как течет кровь в моей голове, которая сначала говорит ртом, а потом думает мозгом. Лишь бы умереть теперь не сильно больно. Слева меня тыкала пальцами в бок Рита, справа сжимал руку выше локтя мистер Нотинг. Мать рядом со мной даже не моргала, и похоже, не дышала.
— Хорошо, пусть виновный договорит, — сквозь губы пролепетал один из Детей Бога, что не позволяет лечить людей.
То-то же, сволочи, думаете, что вы здесь и власть, и суд? Мы еще с вами повоюем! Я чувствовала себя как минимум Че Геварой, и надеялась на чудо и своего Бога.
— Мисс, мисс, я правда не трогал его и пальцем, почти год у него работал взаперти, ел воду с отрубями, да иногда Мирта — работница его, — он махнул головой на мистера Жердь, как я уже окрестила засранца — фабриканта, — подкидывала маленько овощей да мяса, а так умер бы давно. Думал он забыл про меня, а управляющий — собака, голодом морит, поговорить хотел, да и вылез через трубу — еле дождался чтоб остыла. И то, руки все ожег, — он поднял рукава — ладони и оба предплечья до локтя были в ужасных рубцах.