— То-то радость тебя ждет! — съязвила я.
— Думаю, что да, радость, — серьезно ответил Владик. — Всегда приятно знать, что ты не один.
— Кинг тебе в помощь, но сестру в покое оставь, — посоветовала я. — Вдруг она такая, как я? Вдруг ей не надо?
— Дак она же сама… Ну ладно, может, тут вы и правы… Но вы в детстве-то это видели?
— Еще как! — Я вспомнила и передернула плечами. — Но ведь с другой-то стороны собирается вся красота, все такое идеальное, чего, если разобраться, как бы и не бывает в нашей обычной жизни, но на самом деле оно тоже есть. Идеальная дружба, идеальная любовь, красота совершенная, благородство… Мне в детстве и юности больше туда смотреть нравилось. Плюс я еще в такой стране специфической жила, где эта часть была чем-то вроде государственной идеологии, мы как бы обязаны были это видеть, даже если не очень получалось…
— Офигеть! — сказал Владик и надолго задумался. Потом взял фломастер и дополнил нарисованные нами схемы, добавив к ним красоту и совершенство в таре, напоминающей авоську советских времен.
— Ну как вам? — с тревогой спросила мать, стараясь заглянуть мне в глаза.
— Интересно! — честно ответила я и в свою очередь спросила: — А вот скажите мне, Владик вас года в четыре-пять спрашивал: мама, а ты умрешь? Мама, а все люди умирают?
— Ой, да, спрашивал, ему только-только четыре исполнилось! Я тогда, помню, так испугалась…
— А вы что ответили?
— Да что ты за глупости говоришь! О чем ты таком думаешь!
— Ага, — удовлетворенно сказала я. — Тогда все может получиться.
— Что может получиться?
— Ваш мальчик очень умен. Ему уже с четырех лет нужна была картина мира. Этот жуткий вопрос про маму — всего лишь запрос на первое мировоззрение. А ему его не дали. Совсем. И тогда он построил его сам. Из теней. Получилось жутковато. Сейчас мы кое-что прояснили. Посмотрим. И Кинга у него не отбирайте, если что, ладно? Хотя я его сама боюсь…
— Хорошо… Ладно… — сказала мать, и я увидела, что она меня практически не поняла. Ну ничего страшного, главное здесь — сам Владик, а он-то как будто все понял правильно.
Я видела Владика спустя несколько лет — они приходили по поводу его веса и нежелания заниматься спортом и даже лечебной физкультурой. О страхах не говорили, эта проблема давно минула. Однако, уже прощаясь, Владик вдруг весело подмигнул и спросил:
— Но ведь вы помните про Тень?.. И я помню!
Я, конечно, подмигнула ему в ответ — обоими глазами, потому что подмигивать одним глазом я не умею, как ни пыталась тренироваться в детстве.
Жвачка
— А я возьму такой большой круг… ну, круглую вещь такую, и привяжу к ней веревки, чтобы они вот так свисали, и положу на деревья, и еще ветки будут, и согнется… и тогда дети захотят, но вообще никуда выйти не смогут, а еще все динозавры придут и запутаются, только маленькие совсем смогут пролезть, а вы знаете, что есть такие динозавры, которые не яйца несут, а рожают живых детенышей, и я бы себе только такого завел, он жил бы у меня под кроватью, и ходил бы с ним гулять на поводке, но у него еще были такие крылья, если бы он полетел у меня с подоконника, то все бы думали: что это такое? А я бы ему фонариком мигал, чтобы он ко мне возвращался, у меня есть такой фонарик, мне папа подарил, он мигает красным или белым, это нужно, чтобы батарейки не садились, а вы знаете, я, когда вырасту, изобрету такую батарейку, чтобы она вообще вечная была, и тогда…
— Стоп, — сказала я.
— Но я же еще вам не рассказал про батарейку, — удивился семилетний Миша.
— Я послушала тебя, и довольно. Дальше я буду говорить с твоей мамой. Я не буду слушать про батарейку.
— Но я же еще могу…
— Не сомневаюсь. Ты — можешь. Это именно я не готова слушать про батарейку дальше. Мне нужно знать, по какой причине мама привела тебя ко мне.
— А я вот смотрел такой фильм… Там были машины-трансформеры, так вот они…
— Я не буду сейчас с тобой разговаривать. Я буду разговаривать с твоей мамой.
Еще несколько попыток. Миша надулся, обиделся, попытался отвлечь мать. Мать два раза откликнулась на его (достаточно бессмысленные по форме, но понятные по содержанию) запросы, потом все-таки считала мое недвусмысленное послание и повторила фактически слово в слово:
— Я не буду сейчас с тобой разговаривать. Я буду разговаривать с Екатериной Вадимовной. — И здесь опять не удержалась: — А ты можешь пока игрушки посмотреть. Погляди, сколько здесь машинок, и еще вон там в ящике можно…
— Стоп, — снова сказала я. — Игрушки в зоне доступа и уже разрешены к использованию. Расскажите, что вас ко мне привело.
— С ним никто не общается. — В голосе мамы даже не тревога, а практически отчаяние. — Из детей, я имею в виду. Из сверстников. А ему уже очень надо. А никак. Они просто от него убегают. Или дразнятся. А мальчик, с которым Миша пытался подружиться, сказал своей маме, что он Мишу ненавидит. Почему?! За что?! Ведь наш Миша совсем не агрессивный, он никогда не дрался, не обижал, не бил никого…
— Давно дети с Мишей не общаются? Только в школе, или и раньше тоже?
— Всегда. Он всегда прекрасно общался со взрослыми. Никогда никого не боялся, хорошо вступал в контакт. Здоровался, всегда говорил «пожалуйста», «спасибо». Это ведь значит, что у него нет аутизма, да? Я читала… И со старшими детьми маленький иногда тоже играл. Мы пошли в детский сад с четырех лет. В хороший сад, в частный, дорогой. Там много внимания каждому ребенку уделяли, много разных занятий. Но он там все время был с воспитательницей или с нянечкой. Помогал им, хорошо выполнял все задания. Там сложные задания были… Это ведь значит, что он не умственно отсталый? Я сама знаю, что нет. Он иногда такие вопросы сложные задает. Дети с задержкой развития ведь не задают сложных вопросов? И такие сложные умозаключения. И фантазия у него прекрасно развита. Он истории сочиняет и сам их записывает и рисует, а потом нам рассказывает. С пяти лет. Я так надеялась на школу. Я специально выбрала самую обычную, рядом с домом, мой муж ее закончил, чтобы были самые обычные, нормальные дети. Но нам уже пришлось ее поменять…
— Поменять школу в первом классе? Почему? Что случилось?
— Миша сначала тоже очень хотел в школу, радовался, ему там все нравилось, уроки нравились и учительница. Мы ему говорили: в школе у тебя будут друзья, и он тоже хотел и был готов с ними дружить. И с учебой у него все хорошо достаточно получалось: мы же его готовили, и в садике тоже. Но рассказывать нам про школу он быстро перестал. А потом я заметила у него странные игры и бормотание такое: всех убить! Я испугалась, конечно, побежала к учительнице. А она мне: очень хорошо, я как раз собиралась вам звонить. Понимаете, у меня к Мише абсолютно никаких претензий нет, он немного навязчив, но в целом вписался и совершенно справляется со всеми учебными и дисциплинарными требованиями. Но дети от него буквально шарахаются. Вчера мы ходили в дом культуры на спектакль и все (все!) дети класса отказались встать с Мишей в пару. В результате я сама вела его за руку. Как вы понимаете, меня это не может не тревожить. Что-то здесь не так. Может быть, вам показать его психиатру? Я слышала на курсах повышения квалификации, что такая реакция детского социума бывает при начинающейся шизофрении…
Как вы понимаете, ребенка мы немедленно из этого класса забрали…
«А психиатру-то показали?» — хотела спросить я, но удержалась, решила дослушать историю до конца.
— И отдали его в небольшую частную школу, маленький класс, семь мальчиков и три девочки. Ему очень понравилась учительница, он ей открытки рисует, цветы дарит.
— А с детьми?
— Он выбрал одного мальчика, который его чем-то привлек, пытался с ним подружиться, машинки ему дарить (это Мише бабушка посоветовала), но тот его все равно от себя гонит. А позавчера учительнице сказал: Лилия Николаевна, пожалуйста, уберите Мишу от меня, я его ненавижу…
Тут мама Миши заплакала. Миша, который все это время дулся в кресле, встал, подошел к матери и стал молча отдирать ее прижатые к лицу ладони.
Мне очень хотелось повторить рекомендацию первой Мишиной учительницы. Но было очевидно, что в этом случае мама Миши просто пойдет искать другого психолога или опять другую школу. Разве это поможет Мише?
Я решила выбрать другой путь.
— Сейчас, когда вы перестанете предаваться отчаянию, — сказала я, — мы с вами обсудим относительно Миши одну вполне себе стратегическую вещь, потом вы попытаетесь ее воплотить, а если ничего не выйдет — пойдете на консультацию к психиатру. Договорились?
— Да, да!
— Миша, перечисли, пожалуйста, что любит тот мальчик, с которым ты пытался подружиться в классе. Еда? Игры? Книжки? Фильмы?
— Я не знаю, — Миша удивленно взглянул на меня. — Я не спрашивал.
— Скажите, пожалуйста, — обратилась я к матери, — вы всегда выслушиваете своего ребенка?
— Конечно. Во всяком случае, стараюсь. Я в книжках читала про уважение к личности ребенка и еще помню, как моя мама меня никогда не дослушивала. Нас у нее трое было… И вот я решила…
— То, что вы (и еще многие родители) решили, — палка о двух концах. Ребенок, его развивающийся мозг, безусловно, нуждается в слушателе, собеседнике. И уважение или хотя бы доля терпения к его мыслям, чувствам, находкам и позиции ему, безусловно, нужны. Но есть в развитии ребенка и еще одна немаловажная обучающая программа. Если ты хочешь, чтобы тебя слушали другие, ты должен деятельно учиться быть им, именно им интересным. То есть изменять свои поступки, поведение, рассказы под их потребности. А еще до того — интересоваться ими. Я сама рассказчик с раннего детства, поверьте, я великолепно знаю, о чем говорю. Ваш Миша не умеет слышать, видеть, узнавать других людей. Он попросту ими не интересуется.
— Так он болен? — мать трагически заломила бровь.
— Давайте для начала считать, что здоров, — предложила я. — Сейчас много таких детей. Родные их с рождения развивают, уважают их мнения и желания, бережно выслушивают. Другие взрослые и старшие дети относятся к ним снисходительно, иногда по первости даже ими забавляются, как говорящими игрушками. Дети привыкают к такой позиции мира и растут в уверенности, что так будет всегда. Когда они попадают в коллектив ровесников, проблемы возникают неизбежно. Кроме того, есть дети (и взрослые), чуть ли не от природы склонные к резонерским монологам, как бы размышлениям. Если их не останавливать, они могут более или менее связно говорить-рассуждать часами: про динозавров, про свою жизнь, про политику, про человеческие отношения, про мораль…