— Мой дедушка! — вдруг вскричала мама Миши. — Он и сейчас жив и постоянно что-то такое говорит, и его постоянно заносит… Мы с мамой сейчас думаем: это от старости, но он ведь и раньше… просто он тогда работал, у него времени не было, и бабушка покойная умела его останавливать, переключать… Да! Я сейчас вижу, что Миша говорит очень похоже на деда, просто у него знаний и опыта меньше…
— На околонаучном языке это называется «умственная жвачка». И, возможно, у Миши сочетание обоих факторов: ваши педагогические ошибки (не учили интересоваться другими, приспосабливаться к ним) плюс его собственная наследственная склонность к резонерству — привело к такому тяжелому положению.
— А что же теперь делать?
— Учить. Так же, как учат читать и писать. По пунктам. С прописями и тренировками. Учим задавать вопросы другим людям о них самих. Учим внимательно выслушивать ответы, систематизировать услышанное и делать выводы. Учим пользоваться собранной информацией. (Мне интересен Леша. Спросить, что ему интересно. Спросил. Леша любит роботов, стало быть, нужно ему в них и предложить поиграть. Играть сначала строго по его правилам (это честно, потому что это я хочу с ним дружить, а не наоборот) и только потом предлагать свои или рассказывать интересные, с твоей точки зрения, сведения о роботах. Все время следить за реакцией: не скучно ли Леше? Если он хорошо отзывается на что-то конкретное — запомнить это.)
Поначалу это очень трудно, потому что поперек всего того, чем и как ребенок жил раньше. Но как только от мира начнет поступать положительная обратная связь, то есть с Мишей на изменившихся условиях кто-то из сверстников согласится общаться, у него сразу прибавится и сил, и желания учиться дальше.
— Ира любит котиков… — задумчиво сказал Миша из кресла. — Они у нее везде…
— Ну вот и начало, — улыбнулась я.
Мошенник
— Только вы знаете, я плакать буду, — деловито предупредила меня моя посетительница — женщина средних лет, некрасивая, но ухоженная. — В смысле, когда буду рассказывать… — она достала нераспечатанную пачку носовых платков.
— Да, конечно, пожалуйста, — светски откликнулась я.
Эмоции есть эмоции. Сама я никогда, за исключением последней трети первой беременности, плаксивой не была, но люди ведь разные. К тому же у нее вполне может быть реальное горе: сын или дочь с нарушениями развития, тяжелая или, не дай бог, смертельная болезнь ребенка, потеря…
— Мой сын Александр — мошенник.
— Случается и такое, — я старалась быть дипломатичной.
Может быть, это просто ярлык? Подросток где-то словчил, соврал насчет школы, подделал оценки, спер что-то, а семья сразу уже и припечатала? Но очевидно, что это не самое распространенное — кража денег, — ибо тогда она, конечно, ничтоже сумняшеся сказала бы: мой сын Александр — вор!
— Сколько лет Александру?
— Сейчас — девять. Но все началось в прошлом году.
О! Это уже становится интересным. Получается, что Сашенька как-то смошенничал уже во втором классе. Пришла же она ко мне только теперь — значит, оно (чем бы оно ни было) продолжается.
— Расскажите подробней. Начиная, конечно, с прошлого года.
— Наша школа совсем близко от дома — пять минут пешком, и не надо переходить ни одной дороги. В первом классе мы его в школу, конечно, водили, но уже в тот год в конце он просился: можно я сам возвращаться буду? Никаких в том проблем мы не видели, он у нас самостоятельный: открыть-закрыть, одеться-раздеться, яичницу пожарить, блинов испечь, помыться-прибраться — все это с пяти-шести лет умеет. Но учительница была против, поэтому бабушка (она отдельно живет, но недалеко, одна остановка на метро) его встречала. А во втором классе он уже твердо сказал: чего бабушке каждый день туда-сюда мотаться, у нее же ноги больные, мы с Игорем (это его закадычный друг, в соседней парадной живет, они вместе в садик ходили и в школу в один класс пошли, конечно) будем до дома вдвоем ходить и вместе уроки делать, про маньяков мы всё знаем, и ничего с нами не случится.
Мы с мужем подумали: и вправду ведь! Нас самих никто из школы никогда не встречал, сами приходили, обед разогревали, ели, уроки делали, во двор гулять шли, в кружки. А что ж наш сын-то? Глупее нас? Или на улице война?
Вот стали они с Игорем из школы ходить. По дороге, конечно, то туда зайдут, то сюда, то на площадке в футбол поиграют, то в торговом центре пошляются (мы по телефону проверяли), ну так тут ничего удивительного, я сама с подружкой по два часа из школы, бывало, возвращалась, мы друг друга по три раза туда-сюда до парадной провожали, всё наговориться не могли. И наши так же. Потом то у них уроки делают (там дома всегда прабабушка старенькая, с трудом с постели встает), то у нас. Мы-то с мужем и старшей дочерью (она у меня уже взрослая совсем, 24 года, от первого брака) на работе, но я старалась всего приготовить, чтоб двум мальчишкам поесть хватило, да и с работы я прихожу довольно рано — между половиной шестого и шестью. Все хорошо шло.
Однажды только мама Игоря меня спросила: Лен, а сколько ты своему денег на обед даешь и вообще? Я говорю: ну, пятьдесят рублей на обед в школе каждый день и еще сто в неделю, типа на карман. Она говорит: странно, он такие дорогие вкусности иногда к нам приносит, меня-то дома нет, но он же у тебя — добрая душа и всегда не только Гарика, но и нашу бабушку угощает. Я у нее на столике упаковки видела… Мне бы тогда задуматься, но я отмахнулась: да мало ли, может, из дома взял, может, их самих угостил кто-то, а они со старушкой (много ли у нее в жизни радостей осталось?) поделились.
И вот однажды непоздним вечером (Александр как раз у Игоря был, фильм они какой-то договорились вместе посмотреть) — звонок в дверь. Открываю — стоит незнакомый мужик средних лет, приличный на вид, и заявляет мне так серьезно и грустно даже: вы меня не знаете, но я хочу с вами про вашего сына или внука, сероглазого мальчика лет так семи-восьми, поговорить… Вы представляете, как у меня сердце упало? Я его за рукав схватила и кричу: скажите сразу, он жив?!! Он аж шарахнулся: жив, жив, успокойтесь, а он разве сейчас не дома? Нет, говорю, у друга в гостях. Он говорит: ну тем лучше. Вы позволите мне войти? Или, если боитесь, поговорим на лестнице. Я говорю: да чего уж там, заходите. А у самой сердце как будто в ушах колотится.
Мужика этого звали Евгений Григорьевич. Работает он в смены, живет недалеко от нас, домой иногда возвращается где-то между часом и двумя дня. И вот идет он дворами по оживленной дорожке между «Пятерочкой» и другим магазином и видит: сидит на обрубке тополя совсем маленький мальчик и горько плачет. А рядом школьный ранец стоит. Мужик подошел: мальчик, что у тебя случилось? Чем тебе помочь? А он слезы по физиономии размазывает и отвечает: никто мне не поможет, я в школе то ли сам потерял, то ли у меня украли сто рублей, на которые мама велела батон купить и кефиру, а они мне теперь не поверят, скажут, я на себя потратил, мама орать будет, а папа если пьяный придет, так и вовсе по шее накостыляет. (Мой второй муж вообще не пьет, если что.) Лучше я вообще домой не пойду. Евгений Григорьевич, конечно, говорит: да ерунда вопрос, не стоит плакать! Достает сто рублей, дает мальчишке: вот тебе, иди покупай свой батон с кефиром. Мальчишка берет деньги, смотрит серьезными большими глазами и говорит: спасибо вам, я буду за вас молиться, честное слово, я умею, меня бабушка научила (наша бабушка, опять же, если что, атеистка). И побежал вприпрыжку в сторону магазина. А Евгений Григорьевич домой пошел, умиротворенный такой, типа доброе дело сделал…
В этом месте я уже понимала, что будет дальше, и с трудом сдерживалась, чтобы не засмеяться.
Когда Евгений Григорьевич встретил «несчастного мальчика из жестокой семьи» на том же месте в то же самое время дня в третий раз, он просто проследил за ними (еще во второй раз он понял, что мальчиков на самом деле двое, хотя попрошайничает только один) до парадной и увидел, на какую кнопку нажал маленький мошенник.
И вот пришел. «Если это не семейный креатив, то мне кажется, что вы должны знать», — так он закончил свой рассказ. Несчастной матери оставалось только поблагодарить внимательного прохожего, который открыл ей глаза на ее собственного сына.
— А как же они до такого додумались? — спросила я. — Я думаю, реальный случай…
— Да, так и было, — кивнула женщина. — Гарик действительно потерял деньги и плакал возле магазина, Александр стоял рядом, и он же вступил в диалог с сочувствующей женщиной и взял предложенные ею деньги.
— Чей креатив? Гарика или Саши?
— Александра. Этого ни один из мальчиков не отрицает. Гарик — моральная поддержка, ну и деньги вместе тратили, конечно. Мой неоднократно предлагал Гарику тоже попробовать, но тот так ни разу и не решился. Причем Гарик предлагал просить больше (например, двести рублей) и реже, но мой (типа психолог!) сказал, что сто рублей одной бумажкой — очень правильная и удобная сумма; вот если бы была бумажка в двести рублей… Максимальный его заработок в день был одна тысяча триста рублей. Вот вы в поликлинике сколько в день зарабатываете?
— И что же было потом, после визита Евгения Григорьевича? Что услышал Александр?
— Мы все (включая старшую дочь) сначала впали в ступор, а потом напали на него как цунами на берег Индонезии. Что мы тогда орали, я даже не помню. Вряд ли это были «я-послания», если вы об этом. Хотя «я-послания» наверняка тоже встречались.
— А он?
— Отряхнулся, поплакал (и что нам с этих слез после того рассказа), заверил нас, что «все понял и больше так никогда не будет». А что мы могли? Ему тогда только что исполнилось восемь лет!
— А теперь?
— Он подрос, учел все ошибки. Метро. Знаете, там бывают такие боковые скамейки возле эскалаторов или посередине платформы? Чаще всего людям даже останавливаться не надо. Дают сто рублей прямо те, кто рядом на скамейке сидит. Я нашла у него карту. Он отмечает даты, часы и станции, чтобы чередовать и не попасться — милиционеру или еще какому-нибудь Евгению Григорьевичу.