Марья Петровна тяжело вздохнула и окоротила себя.
— Тарасов и так старше тебя и твоих одноклассников, его пребывание в нашей школе лишено смысла, переводить его в другую, специальную школу уже поздно, чем раньше он окажется в жизни, тем больше у него будет шансов найти себе в ней хоть какое-то место… На экзаменах ему помогут, но нужно, чтобы он эту помощь смог понять и правильно использовать…
— Все так плохо? — удивилась я.
— Ты умная, хотя и неприятная девочка, — признала математичка. — Смотри сама.
Исследовательские задачи привлекали меня с раннего детства, а эмпатия была откровенно снижена. Я собиралась стать ученым и открывать тайны природы.
— Да, — сказала я. — Я попробую посмотреть.
Через два дня я выяснила, что Сережа не знает таблицы умножения. Это не показалось мне особой проблемой. Я принесла в школу свой старый железный пенал, на обратной стороне которого эта таблица была напечатана, и велела Сереже смотреть по пеналу. Еще неделя ушла у меня на открытие того, что Сережа не понимает саму суть действия умножения. В этот момент мы проходили, кажется, разложение квадратных трехчленов.
Я велела Сереже списывать всё с меня, а сама продолжала наблюдать. Еще через неделю, ковыряя ногтем краску на парте, глядя в сторону и тщательно стараясь не вкладывать в свой вопрос вообще никаких эмоций, я спросила:
— Сережа, а ты читать-то умеешь?
— Умею, конечно, ты чего! — горячо воскликнул Сережа. — В учебниках — там не понимаю, конечно, ни бельмеса, но вообще умею! Я даже журналы могу! Вот Кирилл…
— Что Кирилл?
— Кирилл — он почти читать не может, буквы знает и если простые слова, вроде мама-папа, а если сложные, то уже всё, только если догадается…
Я посидела молча, укладывая в голове новую информацию. Пейзаж вырисовывался поистине безумный.
— Послушай, Сережа, а вот ты на уроках-то, когда Марья Петровна говорит, хоть что-нибудь понимаешь?
— Да что ты! Конечно нет! — Сережа махнул рукой. — Вообще ничего не понимаю. Ну вот как будто мотор работает, и всё.
— И давно так? — я сама услышала дрожь в своем голосе.
— Да всегда так было… Ну, класса с третьего точно.
— И ты вот так ходишь в школу каждый день восемь лет, сидишь шесть уроков за партой, и… и… шум моторов?! Как же ты это выдерживаешь?!!
— Да не журись ты! — добродушно усмехнулся Сережа. — Я приспособился уже давно. Сижу, думаю о чем-то, вспоминаю, как с отцом на рыбалку ходили, когда я маленький был…
— А где сейчас твой отец?
— Умер, когда мне десять лет было. Выпил дрянь какую-то и траванулся.
Это был уже запредельный для нас тогдашних уровень откровенности. Я испугалась и быстро вернула разговор к школьным делам.
— И что же, ни одного учителя не понимаешь?
— Ну почему? На труде все понимаю и делать могу. На рисовании или физкультуре — что ж там не понять? Только я это не люблю. А вот еще… помнишь, в пятом классе у нас училка по ботанике была? Недолго? Вот что она говорила, я все понимал, даже сам удивлялся.
Я уронила голову на руки, сложенные на парте, и долго так сидела. Потом взглянула на своего соседа:
— Ну что ж, Сережа, давай, по крайней мере, попробуем…
В тот день моя картина мира значительно изменилась. И именно эти изменения я актуализировала сорок лет спустя, когда ко мне на прием привели четвероклассника Сережу и он сказал:
— Учительница на уроке что-то говорит — бу-бу-бу! — а я вроде и слышу, но совсем-совсем не понимаю… Как будто в голове мотор…
Рассказала родителям про Сережу Тарасова. Про десятки, сотни, тысячи детей, которые все эти годы и вот прямо сейчас, вот так, ничего практически не понимая, годами сидят в самых разных школах — от престижных гимназий до самых простеньких. Про американского мальчика, который, не умея читать, умудрился закончить колледж, стать учителем английского языка и 17 лет проработать в школе (потом он читать все-таки выучился и написал книгу о кошмарах своего безграмотного детства и взросления).
Родители и сам Сережа глядели на меня круглыми глазами. Кажется, они никогда не рассматривали свою проблему с популяционной стороны.
— И что же, — осторожно спросила мать, — все вот эти дети… Они что же, по сути, больные? С нарушениями? Это врожденное? Ну вот я читала же про все это: дислексия, дисграфия, дискалькулия… Одни говорят, это лечится, надо лекарства пить и всякие процедуры для мозгов; другие говорят, заниматься много, а мы и так только и делаем, что занимаемся, он уже волосы начал себе выдирать и на той неделе сказал: зачем я вообще родился! А третьи — приходите в нашу удивительную школу, и за ваши большие деньги мы обеспечим вашему ребенку индивидуальный подход. У нас знакомые с похожей проблемой пошли в такую: работают только на эту школу, а толку чуть, там класс четыре человека, и после каждого урока — игровая пауза на полчаса, и кормят пять раз, и просто ничего не требуют, что сделал — то и хорошо, это такой гуманистический способ обучения. А четвертые говорят: вот они такие, и ничего не поможет. Тогда, может, просто отстать от него? Вот ваши же эти Кирилл с Сережей как-то сами приспособились? И тот американский мальчик?
— Я не знаю, — честно сказала я. — Мне кажется, тут нет и не может быть универсального рецепта. Медицинские проблемы типа органического поражения головного мозга, разумеется, нужно искать и исключать. Если интеллект нормальный, надо смотреть дальше. Иногда дело просто в методике. Когда в российских церковно-приходских школах было буквенное обучение: аз-буки-веди, читать по этой методике научались только шесть детей из десяти. Когда появилось звуковое обучение, ситуация с обучением грамоте рывком скакнула вперед. Сейчас есть дети, которые вообще не могут учиться, например, по методике Петерсон. Меняем методику — обучаются если не прекрасно, то вполне удовлетворительно. Иногда — просто перехлест родительских амбиций: запихали ребенка-гуманитария в матшколу, прошло два года, и у него образовался полный завал по основному кусту предметов, он фигурально закрыл голову руками и даже не пытается уже ничего делать. Если его не плющить в блинчик, быстро забрать из этой школы и честно объяснить (ребенку и самим себе), что произошло, то, скорее всего, все выправится.
Главное, мне кажется, — словить вот этот момент: ребенок сидит на уроке с включенным мотором — бу-бу-бу! И не один такой урок (это со всяким бывает), и даже не один предмет…
Если словили, то сообщить ребенку: мы понимаем, что происходит, ты не наедине с этим кошмаром, мы все вместе будем с этим работать и обязательно что-нибудь придумаем. Будем сотрудничать, а не сражаться и не закрывать глаза, — вы понимаете? И твое место в этом мире однозначно существует, и мы все сделаем, чтобы тебе помочь его найти и занять, а от тебя вот прямо сейчас нужно конкретно вот это…
Кстати, Сережа Тарасов из моего детства к концу восьмого класса уверенно отличал дополнение от подлежащего и умел решить задачу в два действия. Остальное, правда, так и списывал с меня, но даже от этих небольших достижений (ему впервые стало понятно, что именно он делает в школе) похудел, приободрился и ногти стали чистые…
Маленький Сережа с надеждой взглянул на своих родителей. Мать встала с кресла, сделала шаг вперед и порывисто обняла сына.
А я мысленно передала привет Сереже из своего детства и пожелала ему, где бы он сейчас ни находился, всяческих удач и благополучия.
У нее холодные глаза: загадка
— Она бьет моих детей, и я не знаю, что мне делать!
У мужчины было молодое лицо, обширные залысины и длинные нервные пальцы. Оставшиеся волосы забраны сзади в хвост. Он пришел один.
— Кто такая «она»? — спросила я.
— Моя жена, Эля, — пальцы сплетались и расплетались, как маленькие змейки или толстые макаронины. Казалось, в них вообще не было костей.
— Эля — мать детей? Или это дети от вашего предыдущего брака?
— Нет-нет, это и ее дети тоже!
— Расскажите подробнее о вашей семье.
— Дети — Миша и Марина, пять с половиной и три с половиной года. Эля… Моя мама сразу говорила мне, что она… что мы не пара и я совершаю ошибку, но я тогда абсолютно не желал ее слушать, был уверен в своих чувствах, в том, что у нас всё получится.
— Ваша мама живет с вами?
— Нет, мама сказала, что это наша жизнь, и мы с самого начала живем отдельно: у нас осталась квартира от моей бабушки.
«Что ж, очень разумное решение при таком отношении свекрови», — подумала я.
— Рассказывайте дальше.
Рассказчик он был так себе, и всё из него приходилось буквально вытаскивать.
С Элей вместе учились в институте. Причем институт не хухры-мухры — Политех, да еще один из самых сложных факультетов. Он — петербуржец, выпускник математической школы (впрочем, в математических гениях никогда не ходил, учился и в школе, и в институте прилично, но брал скорее серьезностью и старанием, чем креативом). Эля приехала из глубокой провинции. Дочь тамошней библиотекарши, бедной, одинокой, но, по-видимому, достаточно амбициозной — назвала дочь Эльвирой и с раннего детства твердила ей: «Ты должна пробиться!» Что это значило — не уточняла, может быть, и сама толком не знала. Выраженные математические способности Эли и ее увлеченность решением задач оказались очень кстати.
С седьмого класса Эля училась почти исключительно на отлично и дополнительно занималась математикой по всем доступным библиотекарше учебникам — плотно готовилась к штурму столицы. Из двух столиц согласно с матерью выбрали северную — все-таки поспокойнее.
В институт Эля поступила легко. Среди студентов выделялась. Что-то в ней такое было, делавшее ее заметной (для всех или только для ее будущего мужа — я так и не поняла). Формулировалось это «что-то» с трудом. Немногословие, серьезность и еще нечто, что мой посетитель, представившийся Максом, назвал «статью».
После первой-второй сессии на сложных факультетах Политеха вылетает до трети поступивших: учиться очень трудно, а выпавшие наконец-то из-под родительско-учительского контроля выпускники гимназий любят полоботрясничать и пожить веселой студенческой жизнью (и их можно понять).