— Эльвира?
— Я сходила к эндокринологу, как вы рекомендовали. Он написал «дисфункция», — говорит Эля, глядя в окно. — Может быть, в этом дело? Я начала пить таблетки.
Дети показывают игрушки Максу. Эле — ни разу.
Как мне убедить ее, что я — ни на какой стороне? Пока ни на какой.
— Макс, нужен эксперимент, — говорю я. — Вы можете взять отпуск на 21 день?
— П-почему на двадцать один? — Макс явно выбит из колеи.
— Потому что 21 день — обычная смена в санаториях и пансионатах. Сейчас не сезон, путевки в области очень дешевые. Вы поедете туда всей семьей, вчетвером, и будете там гулять, купаться в бассейне, оздоравливаться, играть с детьми, читать книги и смотреть телевизор. Единственное условие: 21 день вы оттуда не выезжаете и никто к вам не приезжает. Никто, включая вашу маму, — это понятно? Пускай она тоже от вас отдохнет.
— З-зачем это? Я могу, но…
В ответ я несу какую-то многозначительную околопсихологическую чушь, внимательно наблюдая при этом за Элей. Мне показалось или в ее холодных глазах промелькнула теплая искорка надежды?
— Сразу после приезда вы, Макс, придете ко мне и расскажете, как там все было. Сейчас наберите, пожалуйста, по телефону вашу маму… — Получив мобильник, я приправляю свое высказывание всеми вежливыми оборотами, которые могу придумать, но по сути говорю следующее: — Чтобы 21 день вас там не было. Ни в каком виде. Эле по телефону не звонить и писем не писать. Запрещаю.
— Как вы догадались?! — ликует Макс. — Это было так здорово! Как в самом начале, когда мы только поженились и Миша родился! Мы вместе ходили на лечебную физкультуру, и Эля похудела на три килограмма, а я на столько же поправился. Забавно, правда? И дети были такие счастливые. Миша сказал: мама, папа, давайте останемся здесь жить, здесь хороший воздух и хорошая земля! Какой умный мальчик, правда?
— Удивительного ума мальчик. А о чем я догадалась?
— Ну, что нам нужно всем вместе поехать в санаторий…
— Эля пусть придет. Одна.
— В первую нашу встречу вы вели себя как человек либо больной, либо изначально враждебный. Ни то ни другое, как оказалось. Оставшийся вариант — человек «на грани», который все время боится «сорваться». Теперь вам придется мне рассказать, что вас на эту грань поставило.
— Вы не знаете? — усмехнулась Эля.
— «А из зала мне кричат: давай подробности!» — усмехнулась в ответ я.
После рождения Миши свекровь приходила к ним практически каждый день (благо работала полдня или удаленно и жила недалеко). Готовила еду для младенца, вытирала пыль, перемывала кастрюли и тарелки (младенцам нужны чистота и гигиена; у тебя на родине об этом слышали?). Денег сначала не было совсем (хотя Макс пытался подрабатывать еще до защиты диплома), она приносила подарки, еду, нужные в хозяйстве вещи, одежду. В том числе для Эли (ты странно одеваешься, но, с другой стороны, откуда же тебе знать, как надо?). Макс радовался: хорошо, что мама нам так помогает, что бы мы без нее делали? Твоя ведь мама сама с трудом концы с концами сводит и, конечно, ничем помочь не может… (бабушка-библиотекарь приезжала на полтора месяца в свой отпуск посмотреть на внука и помочь, но уехала через три недели в слезах, дочери ничего не объяснила — ни тогда, ни потом). Элю из дома не отпускали: я тут приберусь, а ты пока ребенком займись. Если уходила с Мишей гулять, непременно оставляла невестке «урок»: мы пока уйдем, чтобы не дышать этим, а я вот средство купила — кафель в кухне ну очень грязный, протри его, пока нас нет…
Мечтала отдать Мишу в садик и вырваться на работу. А Макс трогательно обожал сына и мечтал о втором (третьем, четвертом) ребенке: дети — это такое счастье! Решила: ладно, прямо сейчас, только ради Макса, еще один — и всё! В год и два месяца Марине поставили диагноз целиакия. Макс плакал. Свекровь сказала сыну: не плачь, ты же мужчина, это, конечно, беда и большая ответственность, но мы справимся и вырастим Мариночку полноценным человеком. Каждый день она подробно расспрашивает девочку, что она ела, и выговаривает Эле за нарушения диеты (реальные или кажущиеся). Возможно, это паранойя, но Эле кажется, что девочка уже научилась этим пользоваться и специально «натравливает» бабушку на мать, с любопытством наблюдая за результатом. Когда Эля с детьми видят с балкона идущую к ним бабушку, дети визжат от радости, а у матери начинается тахикардия или рвота.
— Я все время боюсь себя, — говорит Эля. — Я же крупная и очень сильная. Я боюсь ее убить или покалечить. Я боюсь причинить реальный, физический вред детям, особенно Марине. Я рассматривала разные варианты. Забрать детей и уехать. Оставить им детей и уехать самой. Развестись и поделить детей, оставить себе Мишу. Одно время очень привлекательным выглядело самоубийство, но, думаю, это как раз были гормоны. И все варианты я, рассмотрев, отвергала: улучшения для детей не получалось, только ухудшение.
— Зачем она всё это делает, как вы думаете? Зачем ей справка от меня? Она хочет отобрать у вас детей?
— Нет, что вы, ни в коем случае! Дети ее устраивают именно в том объеме, в котором она их имеет. А справка ей нужна просто чтобы была. Еще один козырь в ее игре.
— Что за игра?
— Я не знаю. Тут вы специалист, вам виднее. Моральный садизм?
— Я попытаюсь вам помочь.
— Вы будете говорить с Максом? Простите, что вмешиваюсь, но это бесполезно. Он любит мать так же, как и детей, и никогда не поверит в то, чего сам никогда не видел и не увидит.
— Нет, я буду говорить с вашей свекровью.
— Вы в реальной опасности, — сказала я настороженно глядящей на меня даме. — Эля чрезвычайно умна и доведена вами до крайности. Учтите: это будет не истерика с киданием на пол кастрюль и тарелок. Это будет убийство. Причем, возможно, она спланирует его так тщательно, что сумеет обмануть следствие. Формально ведь у вас с невесткой хорошие отношения. Ваш сын это подтвердит. Но даже если Элю обличат и осудят, вам это уже ничем не поможет. И вашему сыну и внукам тоже.
Некоторое время она размышляла.
— И что же мне теперь делать?
— Просто исчезните из их жизни. Поздравления на дни рождения и рождественская индейка. Все. Если заскучаете по внукам, Макс привезет их к вам в гости. С Элей — никаких контактов. Это вас полностью обезопасит.
— Но она же…
— Не ваше дело! Если вы не исчезнете сами, я попробую убедить Макса. Поверьте, я умею убеждать, и в результате вы можете потерять не только любимую вами игру с невесткой, но и сына, и внуков. Если, конечно, раньше не потеряете саму жизнь.
— Вы меня шантажируете!
— Кто бы говорил!
— И как же, когда же…?
— Сегодня, прямо сейчас. Максу скажете, что Эля вас достала, внукам — что будете теперь общаться с ними на своей территории.
Всё. Эля больше не приходила, но как-то раздобыла мой адрес в интернете и прислала письмо. От его стиля веяло провинциальной библиотекой, но я все равно, конечно, была рада, что у них все устроилось.
Девочка и смерть
Мы все, часто не признаваясь и не отдавая себе отчета, всю жизнь собираем об этом сведения и свидетельства. Что объяснимо и закономерно, ибо, в сущности, это единственная чаша, которая не минует никого. Нам всем, каждому из нас придется умереть. Это нас занимает.
— Я ужасно за нее волнуюсь. Ей всего тринадцать лет, — сказала довольно тучная женщина, тяжело опускаясь в кресло. — Она — это моя дочь, Милена.
— Ранняя и бурная подростковость? — предположила я. — Милый ребенок превратился в воплощенный протест?
— Если бы, — вздохнула женщина. — Я была бы счастлива.
Нечасто встретишь родителя, мечтающего как о счастье о подростковом протестантстве.
— А что же тогда, собственно, у вас происходит?
— У нас недавно после тяжелой болезни умерла Миленина бабушка, моя мать.
— А. Мои соболезнования.
— Спасибо.
Наверное, бабушка вырастила внучку, подумала я. Они были близки, девочка еще слишком юная, не успела автономизироваться, психически и в реале, а тут родной человек прямо на глазах страдает и уходит. Все понятно. Интересно, какой глубины получилась депрессия? Можно положиться на «время лечит», отвлечь или понадобится какая-то фарма (последнего на гормональном переломе очень не хотелось бы)?
— Милена очень любила бабушку?
— До ее болезни они не были особенно близки. Моя мама всегда была умным и весьма достойным человеком, но… не без странностей, скажем так. Она всю жизнь проработала в большой библиотеке, сама очень много читала, делала выписки… А Милена, кроме детских детективов и «Гарри Поттера», по-моему, вообще ничего в жизни не прочла. Книжки по программе я либо читала ей вслух, либо пересказывала. Как вы, наверное, понимаете, бабушка это сильно не одобряла. Когда мы узнали диагноз и прогноз, я, конечно, не хотела Милене говорить. А мама сказала: «Прости, дорогая, я не хочу тебя огорчать, но это моя смерть все-таки, и согласись, что я могу ею распорядиться как пожелаю. Я хочу, чтобы внучка знала». И сама ей сказала и что-то объяснила. С тех пор и до конца они стали намного ближе друг к другу.
— Милена сильно переживала ее смерть? Плакала?
— Не уронила ни слезинки. Мамины сестры (те еще штучки!) на кладбище ее даже пристыдили.
— Вам кажется, что у нее что-то вроде шока? — я постепенно теряла нить разговора.
— Не знаю, сама ничего не понимаю, потому и пришла к вам.
— Расскажите, что вас сейчас тревожит.
— Мне вот и врачи там сказали: что-то это как-то не совсем… вы бы проконсультировались с кем-нибудь…
— Какие врачи? Где?
— В хосписе.
— А. Бабушка умерла в хосписе?
— Да. Она меня заранее предупредила: отправишь меня туда, когда время придет. Узнай все загодя, а я тебе скажу. И действительно сказала. — Женщина заплакала, но продолжала говорить сквозь слезы: — И ведь как точно, как будто заранее все знала! Там, в хосписе этом, можно двадцать один день быть — как будто смена в санатории или пионерлагере. — Плач усилился, женщина громко хлюпнула носом. — Мы уже думали с ужасом, как же мы потом дома, уход, обезболивание, это все, а она мне сразу сказала: не волнуйся об этом, всё устроится. И вправду «устроилось»: она в ночь с двадцатого на двадцать первый день умерла…