Это почти как начать все заново, как родиться заново после тупой жизни.
Лучше бы ты родился мертвым, друг мой запоздалый!
Любимый, таких, как ты, не было, и не надо!
МГ.
Начать можно было бы в стихах!
— Жиль ли Лэнин Казакстан? —
Жолтонбай отца спросил.
— И-и-и-и, ты мэне сказаль!
Лэнин гниль по турмам-ссилькам
За казакски за народ,
Вот Ильич походким в-а-ажным
Четверым бревно несет!
А дальше так.
Почти все это случилось на самом деле. Ведь были же все эти годы, а значит, что-то должно было происходить.
И в самом деле, живет же сейчас в Нью-Йорке один мой бывший хороший друг, Сашка Сюткин, с которым мы пытались перейти китайскую границу 28 апреля 1984 года в районе реки Чарын в Казахстане. Ему одному из нас троих это тогда удалось, его брат Олег погиб, а я был задержан казахскими бдительными пограничниками при попытке захвата председательского самолета Ан-2 колхоза-хлопкороба «Ленинский свет социализма».
Я с Сашкой никогда не встречался после этого. Так мы и договаривались. Если нам удается это предприятие по побегу из Советской России, мы забываем друг о друге и никогда не входим в эту воду дважды.
Тем более что все его считают погибшим и родители приносят цветы на его могилу в городе Ревда.
Правда, однажды он прислал мне открытку в Торонто к Рождеству 1996 года и в ней было написано только два слова — «Таке саге».
Подписи не было. Но у меня нет никаких знакомых больше в Нью-Йорке, если не считать Курта Воннегута, который приезжал ко мне на открытие галереи и клуба «Бокомара» в Торонто. А, да! Еще есть черный полицай Эдди, не помню уж как его ласт нэйм, что допрашивал меня в госпитале Моунт-Сене на 49-й улице. Это когда мне в темечко прилетело что-то очень тяжелое в Центральном парке от такого же черножопого и я лишился своего любимого фотика. Что им всем, этой мазуте, что я знаю каратэ, тэквандо и еще много страшных слов.
От Эдди-полицая у меня в реликвиях протокол допроса из 52-го полицейского отделения Манхэттена.
«Шел, споткнулся, упал, потерял сознание, закрытый перелом, очнулся — гипс».
«Ну зачем ты мне врешь! У тебя там не закрытый, а открытый перелом!»[4]
Так вот, подписи под «тэйк кэр» не было.
Значит, это был он, Сашка Сюткин, как очень хотелось бы в это верить.
От Сашки в наследство коллекции моих реликтов осталось его стихотворение, точнее, две первые строчки, так как больше он ничего не смог придумать, потому как человек он был простой и добрый, не как все эти идиоты-поэты современности.
Вот что он написал после их неудавшегося восхождения на Эльбрус в 1982 году:
Они поднимались в гору,
Их было трое…
И все, ни строчки больше!
Просто и понятно.
Из этого восхождения они привезли в Свердловск полный полиэтиленовый мешок (за десять копеек, а не за семь) мышиного говна под названием мумие. И долго пытались его продать студентам, чтобы покрыть свои дорожные расходы.
Помните — в десятикопеечный кулек входило три литра пива, а в семикопеечный — только два.
Этот мешочек, один из многих, тоже у меня в музее. Были проблемы с ввозом его на территорию Великобритании — таможня не давала добро, пока проверяли — опиум это или мышиное говно. Сошлись на говне, но посоветовали посетить психиатра. Ржали тогда надо мной совсем не как тихие, тупые англичане, а как папуасы с острова Куку.
До момента с Воннегутом все похоже на правду. Однако с Куртом он никогда не встречался, и тот никогда не приезжал в Торонто. Да, клуб «Бокомара» он действительно открыл, но только на нэте. Через два с половиной месяца продал его какому-то индусу по имени Кумар за стоимость обслуживания провайдера плюс бутылка водки, и сайт моментально превратился в порномагазин.
Однако переписка с Воннегутом у него действительно существовала и похоронена где-то сейчас в джунглях интернета. Уж о чем они переписывались, одному Богу и Курту известно.
А вот код-то на вход в его «мыло» я и не знаю.
Такие дела.
Прицепилось ко мне это тоже его дурацкое — «такие дела» — такие дела-а-а.
С братьями Сюткиными он тоже не врет. Вся эта их экстримная компания скалолазов-проходчиков поперлась в Казахстан в апреле 1984 года. Моему удалось из селя каким-то чудом выбраться. Сюткипы погибли.
Это официальная версия. Были слухи, что Сюткины под эту лавинную лавочку ушли в Китай, потом якобы их видели в Анкаре наши свердловские челноки.
Мой был под самым пристальным прицелом комитетчиков, и все еще удивлялись вокруг почему. Вроде; наоборот, парня надо поддержать после такой трагедии, а. его с допроса на допрос, с допроса на допрос.
Потом поперли из института и сразу завалили в ряды защитников. Как уж он там не косил под психа, псих мой худосочный! Ничего не помогло. И закинули-mo не в ближайший аул, а прямо на БАМ, в самый его конец. Я его тогда еще не знала. Это все мать его рассказала потом. Я даже, помню, ревела как дура. Вот, думала, парень-то мне какой достался жстримно-активный во всех отношениях. Под смертью ходил и обыграл ее, как в наперстки. И шьет и вяжет, а как спать ляжет — коньки наденет, как загребенит! Простите меня за мой французский. Экскьюз май фрэнч.
МГ
Сайгон
А моих друзей в Америке, которых, как я мэншн, — раз-два-и-обчелся. В Нью-Йорке, в Сиэтле, Лос-Анд-желесе.
В Хьюстоне, штат Техас, Земля, Солнечная система, живет мой друг, вьетнамец Тим Юнг, который в свое время со своей семьей сбежал в США из Сайгона на последнем вертолете за три часа до входа в него Северных войск. Тиму тогда было всего три года, и он даже не помнит этой эвакуации, потому что мать его несла закупоренным в большой и надежной дорожной сумке «Сэмсонит», чтобы офицеры контроля американского посольства в Сайгоне случайно не подумали, что два места в чаппере наверняка не лучше, чем одно.
Отец Тима сгорел в огне напалма под налетом американской авиации. Произошло это по нелепой случайности. Бомбовый удар был предназначен для поселка красных партизан Суэнь Хуй (и смех и грех — но чистая правда), а командир взвода разведки лейтенант Стивен Мэн неправильно дал координаты района уничтожения, так как карта была залита кровью его отстреленного левого уха.
И ракеты накрыли своих.
Отец находился во взводе прикрытия и превратился в пепел за четыре с половиной секунды, как, впрочем, и большинство его товарищей по борьбе с «красной-вьетнамской-коммунистической чумой».
Комсомольск-на-Амуре
Все, кто служил, тот знает, что состав напалма очень прост — это взбитый на горючке резиновый клей.
Так вот, у меня был знакомый, сослуживец по части 6705 в Комсомольске-на-Амуре, Вовка Ершов, по кличке Марихуана, удивительной судьбы человек. Он тоже сгорел от напалма. Только не снаружи, а изнутри.
«Клей» мы пили в воинской части 6705, за отсутствием денег наводку. Пили, как водится во всех Вооруженных силах, в каптерке. Подальше от начальства, поближе к кухне.
Ну, сначала надо резиновый клей добыть у зэков в зоне строгого режима ИТК-7. Там на зоне была «промка», где шили очень даже неплохие куфаечки, и в производственном процессе им необходим был клей резиновый, не питьевой. Клей этот мы, вохровцы ГУЛАГа, меняли на чай, из которого мужички гнали чифир. Удивительного действа напиток — совсем как экстази, только танцевать потом нужно под одеялом с самим собой, медленно и верно, а то надзиратели увидят в тебе перемену к лучшему «ниспохую» и дадут карцера на пару ночей, чтобы не эйфорило.
С нашей же стороны процесс синтезации спирта — «Бориса Федорыча» — из клея БФ-6 был такой. Берем электродрель, и дрелью его, клей, надобно «поднять». Как миксером. Ну, у кого миксер есть, тот знает. Можно поднимать «резинку» и вручную, но это долго и нудно, можно захлебнуться слюной, особенно когда трубы горят.
Потом излишки взбитого клея «отбрасываются» через дуршлаг, а спиртовой раствор денатурата сливается в трехлитровую банку. Столько примерно получалось с 12-литрового бидона клея. Затем добавляется соль, и раствор отстаивается некоторое время.
Пока душа терпит.
Еще одна фильтровка — ломом — и огнедышащий напиток подается к столу в железных кружках. Белых. Из зеленых только «духи» пьют чай-бром. Закуска по вкусу. Семь раз отпей — один раз отъешь.
Фильтровку ломом наш любимый денатурат проходил только в зимнее, суровое время. Хорошо еще, что это время зимнее и суровое в Комсомольске-на-Амуре составляет большую часть времени года. Лето в Комсомольске, как впрочем, и в Свердловске, короткое, но малоснежное. Идея проста, как все гениальное. Ее нам подсказали местные китайцы, лимита гнутая (те же самые, что научили меня, как медведей под жопу пинать). Мне даже пришлось кое-какой китайский подучить, чтобы с ними общаться.
Первому слову меня, правда, обучил Урумбек. Грит мне однажды, по «молодости», по «духовщине» еще:
— Суда эди, сукнахбля нерускый сволышь, жярены картошка-мартошка мнэ с кухни принэси!
Я грю:
— Че?
Он как мне в печень сапогом заедет, у меня аж цифирьки защелкали.
— Че — по-китайски — жопа! — отвечает.
Вот это я надолго запомнил.
После этого стал мандарин их китайский изучать.
Больших успехов, кстати, достиг.
Сейчас на канадщине часто выручает. Иногда подрежу по русской привычке какого-нибудь узкоглазого на дороге, он высунется из окна своего авто дорогого, плюнет своей едкой слюной с атипичной пневмонией на мою ворованную «хонду» и давай ругаться английским матом. Фак-перефак, фак-перефак!
А я ему: «Че!!!»
И по газам!
Ага, о чем это я? Об очистке ломом!