Но вот и выход из траншеи. Обычно, когда в Доме Павлова ждут посетителей, на посту стоит Рамазанов. Сегодня его нет — ему нельзя отойти от бронебойки. У входа с автоматом в руках дежурит сам Павлов. Предупрежденный по телефону, он вышел навстречу начальству. В тех, кто вынырнул из темноты, он сразу узнал и Наумова, и худощавую фигуру Дронова, и длинного Формусатова. Но все равно раздалось привычное: «Кто идет?» Оно вырвалось как-то машинально.
— Дошлый сержант, — хмуро пошутил шедший впереди Наумов, — не всех к себе в дом пускает, а с разбором…
— Хорошим гостям всегда рады, — весело ответил Павлов. — Да и злых найдем чем попотчевать…
— Ты бы, сержант, поменьше хвастал, — оборвал его Дронов, — и прежде чем зазывать гостей, наладил бы дорожку… Чтоб пулей потчевать гитлеровцев, а не своих.
«Чего это он с ходу напустился?» — удивился про себя Павлов. Весь батальон знал своего комбата сдержанным и вежливым, а тут…
— Мы и Гитлеру полную порцию отпускаем, не жалеючи, товарищ капитан.
— Востер ты, Павлов, на язык, — снова обрезал его Дронов, — а ерундовую стенку в траншее убрать не можешь.
— Так ее не языком, а толом хорошо бы, товарищ капитан. — Наконец-то Павлов смекнул, почему разгневался комбат. — А тол дело саперное…
— То-то и оно, что саперное… — Дронов выразительно посмотрел на командира роты. — Ну что ж, домовладелец, веди в свои хоромы!
Все эти дни напряжение в Доме Павлова не ослабевало ни на час. Бой шел в нескольких километрах севернее — в заводском районе и хорошо был виден из окон верхних этажей. Ждать можно всякого… Мощный громкоговоритель продолжал из дома военторга «стращать» двадцатым числом. Мол, пятнадцатого, — в тот день, когда гитлеровцы получили по зубам, была только репетиция. А вот уже двадцатого — держитесь: «Родимцев буль-буль в Волге…»
Бронебойщики посылали в военторг одну бронебойную пулю за другой, но нащупать хорошо замаскированный громкоговоритель не удавалось.
В Доме Павлова теперь удвоили бдительность. Минометчики оборудовали несколько новых позиций и почаще стали перетаскивать свои «бобики» с места на место, стараясь создавать у противника впечатление, что здесь не три миномета, а куда больше. То же самое проделали и «сабгайдаки»-бронебойщики. Почти без передышки работал афанасьевский пулемет. Свирин и Бондаренко едва успевали набивать ленты.
В сочетании с огнем из Дома Заболотного и из мельницы получался очень сильный огневой заслон. Гитлеровцы не могли и головы поднять.
В эту ночь здесь бодрствовали все. Чулан, заваленный ватой, куда обычно забирались на полчасика соловьиного сна, пустовал. Никто не мог урвать этого полчасика… Противник энергично постреливал, методически, с равными промежутками, рвались мины, то и дело раздавались пулеметные и автоматные очереди.
В своей угловой комнате на втором этаже лежали у амбразуры Рамазанов и Якименко. Они долго и безуспешно пытались нащупать вражеский пулемет. За этим делом их и застал комбат, когда он сюда приполз. Дронов хорошо помнил друзей-бронебойщиков, помнил, как накануне переправы через Волгу им торжественно вручали ружье.
Как раз заговорил вражеский пулемет. Якименко прицелился и послал очередную пулю туда, откуда выпорхнул и лег над темной площадью яркий пунктир трассирующих пуль. Но огненные строчки продолжали вылетать откуда-то из темноты, и пули еще чаще забарабанили по израненной стене дома, еще чаще стали со свистом залетать в угловую комнату.
— Знову, куряче вымя, свинячи рожки, — отодвигаясь от ружья, проговорил с досадой Якименко. — На, Бухарович, лягай ты…
При виде такого искреннего огорчения Дронову захотелось подбодрить этих людей.
— Не робей, дружок, — ласково сказал он. — С третьего не попал, с пятого попадешь… Главное, чтоб Гитлер голос твой слышал, чтоб знал — нет ему тут жизни…
Тем временем за ружье лег Рамазанов. Он долго целился, а выстрелив, покосился на лежащего рядом капитана. Огненный пунктир, еще секунду назад струившийся над площадью, внезапно погас.
Неужели попал?!
— Ось и получив Гитлер по уху! — радостно воскликнул Якименко и победно посмотрел на комбата. — Ай да Бухарович, ой да хлопец!
Солдат торжествовал. Для него уже не важно, что «по уху» дал не он сам. Важно другое — еще одним гитлеровцем меньше.
— Этот фашист, пожалуй, готов, — поддержал Дронов. — Да вот беда, не один он там. Будем считать задатком. А работа — впереди…
Потом Дронов спустился в дровяничок, где обосновался пулеметный взвод Афанасьева. Заместитель комбата Жуков уже успел подробно доложить о том, как в Доме Павлова укрепились пулеметчики. И теперь командир батальона решил проверить все — и сектор обстрела, и тоннель, проложенный под площадью к запасной огневой точке.
Людей из пулеметного расчета комбат помнил еще с тех пор, как стояли в заволжском резерве, а кое-кого и еще с более ранних времен — с боев под Харьковом. Особенно хорошо запомнился бравый пулеметчик Илья Воронов.
Осмотрев дровяничок, слазив в тоннель, комбат похвалил ребят, Дронову понравился «водопровод» — сооружение Алексея Иващенко и того же Воронова. У «водопровода» была своя история. Все началось с того, что Михаил Бондаренко — а он отвечал за то, чтоб всегда была вода для охлаждения пулемета, — собираясь однажды с ведрами, громко вздохнул:
— Вода вон, рядом, а ты, как дурень, к Волге тащись…
Она и в самом деле рядом: теперь, когда начались осенние дожди, глубокая воронка на (площади, как раз напротив пулеметного гнезда, постоянно полна.
— Близок локоть… — кивнул в сторону амбразуры Свирин. — Лучше пять раз к Волге сходить…
Действительно, соваться на простреливаемую площадь — радости мало.
Бондаренко еще раз вздохнул и с двумя пустыми ведрами в руках поплелся к выходу.
— А ведь парень дело говорит!.. Как медные котелки, дело… — вмешался Воронов. — А ну-ка, Алексей, тащи трубу, да потолще!
Иващенко мигом понял замысел командира отделения и ринулся наверх. Вскоре он вернулся с несколькими кусками водопроводной трубы — он отодрал их от системы центрального отопления. Весь день Иващенко с Вороновым слесарили, а ночью вдвоем полезли наружу. Провозились немало — мешали вспышки ракет, мешал минометный обстрел, то и дело приходилось работу прерывать. Наконец, промокшие и измазанные, они вернулись в свой дровяничок. Все готово! К трубе приладили кран, и вода из воронки поступает, как по заправскому водопроводу.
Весть об этом быстро разнеслась по дому.
Воронов не скупился:
— Воды всем хватит. А лужа кончится — дождик новую нальет… Так что заходите, не стесняйтесь, — приглашал он.
Потом притащили бочонок, баки, и теперь уже запас воды не зависел от дождя.
К пулеметчикам повадились и обитатели подвалов.
— Пошли к городской водоразборной колонке! — шутили теперь Янина с Наташей, берясь за пустые ведра… И надо ли говорить, что с тех пор как девушки сюда зачастили, прибавилось работы и у Иващенко — ведь он был и за парикмахера…
Но шутки шутками, а дождевая вода из самодеятельного водопровода оказалась куда лучше, чем то гнилье, что с риском для жизни доставали из заброшенного водоема у мельницы.
Комбат задержался в дровяничке подольше. Как и бронебойщики там, наверху, так и здесь лежавший за пулеметом первый номер Хаит нащупывал вражеские огневые точки. В кромешной тьме это было не легким делом. Но все равно пулемет строчил без устали, благо воды для охлаждения вдоволь.
Уходя, капитан еще раз похвалил Афанасьева:
— С головой воюете, молодцы!
Напоследок Дронов направился в подвал, где обитали жильцы. Тревожная мысль о беспомощных людях, застрявших в осажденном доме, не покидала его все это время.
— Как вы тут с ними? — спросил комбат, пробираясь по узенькому коридорчику вслед за уверенно шагавшим в темноте Павловым.
— Не ссоримся, товарищ капитан, живем в мире…
Приглушенный шум боя доносился и сюда, но теперь никто уже не обращал внимания на стрельбу. За долгие недели с нею свыклись. А с каждым днем росла и вера в наших солдат. Сумели же они остановить врага, дошедшего до самой Волги! Такие в обиду не дадут…
В этот ночной час здесь спали. Только страдающий бессонницей Матвеич сидел над книгой возле помигивающего каганца. Старик не заметил, как приоткрылась дверь. Отгородив ладонью заплясавший огонек, а другой рукой придерживая сползающие очки, он продолжал читать.
Дронов не стал тревожить измученных людей и в помещение не зашел.
— А все же придется их за Волгу отправить, — словно раздумывая вслух, сказал комбат, плотно закрывая дверь.
— Мы бы рады, товарищ капитан, — ответил Павлов, — да ведь не пойдут…
— Пожалуй, верно… Не пойдут. А если припугнуть? Мол, уходим?
— Срамиться неохота, товарищ капитан… Да и не поверят!!
— И правда, срам… А ты скажи им — дом взрывать будем. Так, мол, требует боевая обстановка. И действуй.
Командир батальона принял решение:
— Даю сутки. Чтоб завтра ночью никого из гражданских тут не оставалось!
Тяжело, конечно, идти на такое. Но приказ есть приказ.
— Что ж это ты, сынок? Столько продержались, а все-таки выходит, ирод одолел? — с горечью спросил Матвеич, услышав, что дом будут взрывать.
— Не горюй, папаша! Новый отстроим не хуже, — утешил его Павлов.
Черноголов, Мосияшвили, Сабгайда, Шкуратов и еще кто мог отлучиться помогали собираться в путь.
Павлов сам обходил помещение, заглядывал под кровати, в шкафы.
— Это чьи там валенки? Скоро зима, понадобятся. Не твои, Андреевна? — спросил он жену Матвеича, суетившуюся вместе с внучкой возле узла.
— Мои, сынок, мои… Спасибо, что напомнил, дай тебе бог здоровья…
Она, как и все здесь в подвале, привыкла, что всякий раз после обстрела этот худощавый, с неласковыми серыми глазами человек хоть на минуту да появится в их убежище. Войдет, по-хозяйски оглядит подвал и всякий раз скажет ободряющее слово. И всем, кто хоронится здесь — в сырости, в полутьме, — становилось от этого скупого слова теплей на душе.