А до той поры мне полагалось содержание в ту же сотню золотых.
И это хорошо.
Это очень хорошо… с одной стороны, не сказать, чтобы этого было много, а с другой — при должной экономии мы вполне протянем зиму.
А вот в случае, если вдруг со мной что-то произойдет, то… деньги разделятся между матушкой и каким-то дальним родственником отца, о котором Иоко услышала впервые.
Сто тысяч золотом — это хороший мотив.
Я потрогала горло.
Стало жарко.
И холодно.
И…
Матушка объявится, тут и думать нечего… до того она получала мои деньги, а теперь…
Мешочек с монетами, которые отныне будут присылать мне, прятался в широком рукаве. И был он достаточно тяжел, чтобы не думать о ближайшем будущем… или наоборот?
Я так и не решила.
ГЛАВА 13
Босые пятки рикху взбивали пыль.
Вертелись колеса.
Повозка подпрыгивала на мелких камнях, и я не могла отделаться от чувства, что она вот-вот перевернется. Вот смеху-то будет… и пальцы лишь крепче стискивали бамбуковую рукоять бумажного зонтика.
Запах рыбы.
Пристани рядом.
Гортанные крики и ругань… небо белое… утром лужи затянуло льдом, а на бумажных окнах появился колючий снежный пух.
Дрова доставят.
И на теплую одежду хватит. И кажется, мы даже позволим себе купить мяса. Только на душе все равно неспокойно. Вот не производила моя матушка впечатления женщины, которая вот так просто позволит лишить себя половины доходов.
И тем страннее была тишина, длившаяся последние несколько недель.
Ни тебе визитов.
Ни даже писем… и вот вызов в канцелярию Наместника.
Утро.
И мальчишка в алом халате. Круглую шапочку его украшает белый камень, явно полученный недавно, ибо шапочку эту мальчишка то и дело трогает, проверяя, не слетела ли.
Он надувает щеки и щурит без того узкие глаза.
Он говорит медленно и тихо, явно переняв эту манеру у кого-то. Он пытается смотреть свысока, и Иоко обмирает от ужаса, а я, пытаясь справиться с чужим страхом, не спешу принимать шелковый свиток, который мне протягивают.
И вызываю недовольство.
Острое.
Но все-таки справляюсь. И кланяюсь, и даже благодарю посыльного монеткой, которая тотчас исчезает в широком его рукаве. Щеки надуваются больше…
Во дворе тишина.
Кошка и та не спешит проявить любопытство. Обжив ветви старой груши, она наблюдает за людьми, и жмурится, и дерет когтями жесткую кору… и, кажется, тоже недовольна.
Свиток перевязан лентой, а та заперта печатью, благо, не личной Наместника, но…
…явиться.
…третий день месяца Рироку, прозванного месяцем Белых звезд.
— И что это означает? — Шину разрушает звонкую тишину, за что я ей несказанно благодарна.
Кэед, которая выбралась на крыльцо, с трудом поднимается.
— Ничего хорошего…
Не думать о плохом.
До ярмарки осталось всего ничего, а на мое прошение ответ еще не получен, хотя к нему я добавила три серебряные монеты на прокорм писца и шелковое полотенце с вышитой веточкой сливы…
Иоко пришла в ужас.
Я лишь усмехнулась: местная власть не стеснялась называть цены, так стоило ли страдать совестью.
Рассвет.
И легкая головная боль. Давлю дурное предчувствие, умываюсь ледяной водой, и девочка-служанка принимается за волосы. Ее руки легки, а щебет отвлекает. Она говорит о… обо всем…
О том, что в провинции Дюань вновь бунт.
Там летом засуха случилась, а с ней и неурожай, только Наместнику-то что? Его солдаты забрали все зерно, а простым людям…
Опасные разговоры.
Но я слушаю.
А она вплетает в волосы нити бисера. Разве пристало вдове…
Иоко молода и хороша собой.
Кто распоряжается ее жизнью и, выходит, состоянием? Двести тысяч… нет, сомнительный профит, даже если взять ее, то есть меня, в жены сейчас, пока ребенок родится, пока доживет до шестнадцати… если доживет. Однако момент все равно уточнить стоит.
Однозначно не матушка, она бы своего не упустила.
На моей голове вырастает сложное сооружение из серебряной проволоки, бисерных нитей, лент и моих волос. Одна за другой входят в него острые шпильки…
Я не хочу замуж.
Сейчас я настолько свободна, насколько это вообще возможно в подобном обществе.
Но подозреваю, если вдруг Наместник пожелает выдать меня…
…с чего бы?
Матушке от этого не прибудет… разве что выкуп за невесту? Но по местным меркам, старая бездетная вдова — весьма сомнительное приобретение.
Все будет хорошо…
…все будет…
Пуховка касается щек и лица. Правильно, канцелярия — не то место, куда можно явиться с ненакрашенным лицом. А потому терплю и мягкие прикосновения пальцев, которые размазывают по щекам скользкий жир. И толстый слой рисовой пудры.
Две дюжины кистей.
Краски.
Мои брови убирают, чтобы нарисовать новые.
А зубы покрывают толстым слоем черного лака. Благо эта красота смывается, но… вяжущая горечь отвлекает.
Алый кружок на губах.
И сложный знак лиловой тушью, который девочка рисует сосредоточенно… она и язык высунула от натуги. Она натирает руки соком белотравника, который жжет и стягивает кожу, заодно уж окрашивая ее в благородный белый цвет. Она трет кончики пальцев пемзой и хмурится…
…и говорит.
О кораблях, которые пришли с острова Наррат и привезли к осенней ярмарке белый и розовый жемчуг, а еще морские раковины, нарвальи рога и многое иное… и не только они. Поговаривали, что нынешняя ярмарка будет особенной, ибо…
Я слушала.
Старалась.
И все равно в голове стучала одна-единственная мысль: с Наместника станется отозвать свое разрешение… и что тогда?
Мне придется вернуться в дом матери? Или отправиться в монастырь, о чем та мечтала? В завещании, если подумать, этот момент обошли вниманием… женщины, удалявшиеся от мира, считались мертвыми?
Или нет?
Что будет, если…
Я не Иоко.
Не маленькая девочка, привыкшая полагать себя никому не нужной. Я взрослая женщина, и случалось мне выпутываться из куда более неприятных ситуаций.
Законы я знаю.
Худо-бедно… и не позволю себя запугать.
И…
Пять шелковых платьев, которые надевали одно на другое. Этот наряд пришел из чужого прошлого, но Кэед, явившаяся лично руководить моим облачением, довольна…
Нижнее кимоно темно-синего цвета, а верхнее — бледно-голубое, расшитое серебряными искрами. Оно по-своему скромно и в то же время роскошно.
Во дворе ждет Мацухито.
С набеленным лицом, на котором алой бусиной выделяются рисованные губы, она выглядит, говоря по правде, жутковато, но… я не лучше, подозреваю.
Ее кимоно попроще…
— Вам не стоит выходить из дому без сопровождения. — Кэед осматривает нас обоих и все-таки хмурится.
Ее тоже не покидает предчувствие.
И кажется, я уже готова поверить, что не вернусь…
Нет уж.
Я не позволю разрушить свою жизнь.
Я…
…сжимаю в руках полую рукоять бамбукового зонтика.
Мацухито молчит, но хотя бы не плачет.
А девочка-служанка, севшая в ногах, продолжает щебетать. Кажется, очередные слухи…
…о том, что на пристанях видели Белую деву, которая искала себе нового жениха, и все моряки теперь носят на груди железный гвоздь…
…а у наших соседей, тех, чей дом стоит первым по улице, молоко киснет. И это значит, что где-то поблизости завелась нечисть. Может, даже кицуне. Соседка молода и хороша собой… и как знать, не скрываются ли в складках кимоно девять лисьих хвостов…
…смотрю.
Мелькает справа стена, отделяющая Веселый квартал от города…
В груди ноет…
Ладно я, но если наш дом закроют, то куда им идти? Шину… и Кэед, и Юкико, и…
Я не привыкла отвечать за других, но…
Тьма их задери…
— Госпожа, — служанка трогает меня, и я вздрагиваю, — вы не о том думаете, госпожа…
Белые клыки ее поблескивают. А я… я смотрю на свои ладони, на которых распустились рыжие огненные цветы.
Только этого не хватало…
Девочка смеется и, наклонившись, дует… а пламя рассыпается белыми искрами, и это даже красиво. Но подозреваю, по местным меркам, совершенно неприлично.
Нехорошо.
Велик дом Наместника.
На горе стоит.
На семи столпах, один из которых из золотых монет сложен, а другой — из серебряных. Из меди и камня белого. Из звонкой бронзы да лунного металла, прикасаться к которому может лишь тот, кто богами благословен.
А последний, седьмой, — из железного дерева, что растет на горе Юрико.
Ветви его первое из небес держат, а корни в глубину уходят, крепят всю землю. И каждый знает, что лишь словом Императора дозволено брать ветви с дерева того, а ослушника, объявись такой в священной роще, забьют до смерти бамбуковыми палками.
Семь колоколов-дотаку поют во славу господина.
И каждый — своим голосом.
Семь ворот стоят на пути… семь дверей ведут в дом, где каждый свободный человек может просить о справедливости…
Семь Великих судей денно и нощно стоят на страже закона, каждый связан клятвой, что самому Наместнику приносится. А он подвластен лишь Императору, милостью которого был награжден землями этими и правом носить алый опал на шапке.
Поговаривают, что наряжается Наместник лишь в желтое платье, дабы каждый видел, кто пред ним. И одежда его сияет, будто полуденное солнце, но и это сияние не столь ярко, как свет собственного лица его…
И что носит он дюжину перстней с каменьями разноцветными на правой руке, а еще две дюжины — на левой.
Что ликом он приятен.
Разумом мудр.
И вообще столь великолепен, что лишь редкие люди удостоены могут быть высокой чести оное великолепие лицезреть…
Душа Иоко тряслась заячьим хвостом. И в то же время жило в ней какое-то полудетское ожидание чуда, будто вот сейчас откроется дверь — солидная такая дверь, к которой нас вывела узкая дорожка, — и за нею окажется некто, способный взмахом руки разрешить все проблемы.
Не окажется.