— …безобразие…
Пучок волос его был скреплен жемчужной нитью, хвосты которой возлежали на плоском, каком-то будто обрубленном затылке. Оттопыренные уши были красны, и в левом виднелась пара серег.
На шее сияло ожерелье.
И пухлые пальцы украшали кольца с перстнями. За спиной мужчины возвышался худощавый паренек с веером на длинной ручке. Веер лениво шевелился, разгоняя редкий осенний гнус.
Мужчина закашлялся и постучал себя по груди.
— Что случилось? — Я не позволила тьерингу задвинуть себя за спину, хотя Иоко определенно была не против подобного варианта. С мужчинами должны разговаривать другие мужчины, а женщине надлежит тихо и скромно дожидаться в стороне. Еще чего.
Толстяк повернулся ко мне.
Три подбородка полностью скрывали короткую шею. Пухлые щеки начали обвисать, а глаза почти исчезли в подушках век.
— Эта девка меня оскорбила, — заявил он, пытаясь отдышаться.
— Какая? — уточнила я.
Мацухито застыла столбом. Шину с видимым спокойствием оглаживала меховую накидку, снимая с длинного ворса мусор. Кэед вышивала. И все трое старательно делали вид, что к гневливому господину отношения не имеют.
— Эта, — палец, украшенный тремя перстнями, указал на Шину.
— И чем же?
Уши господина покраснели. Не хватало, чтобы у него тут инфаркт случился. Или инсульт. Или еще какая пакость… нам тогда вовек не отмыться.
— Я велел ей отослать меха, — произнес он, промокнув лоб шелковым платком, который снял с руки. И поморщился, верно, вспомнив о толстом слое пудры, в которой ныне появились проталины. — Ко мне… в дом… а она потребовала денег.
Какая несказанная наглость.
— И что именно вам показалось оскорбительным? — Я приняла руку тьеринга и поднялась на помост. — Разве в Кодексе Тануки, который чтим и ныне и, полагаю, ведом господину, ибо вижу я, что господин умен и хорошо образован…
Лесть еще никогда и никому не мешала. А ссориться с человеком, который, может, и не слишком знатен — знать, как подсказывала память Иоко, в большинстве своем держалась много скромнее, — но весьма состоятелен, мне не с руки.
— …а потому просто позабыл, верно, что за любой товар надлежит продавцу заплатить. Ибо то, что взято без платы, называется некрасивым словом кража…
Толстяк запыхтел. И красноты прибавилось. И кажется, в краже его еще не обвиняли. Ничего, все когда-либо случается впервые…
— …а я и представить себе не способна, чтобы господин, столь великий, даже мысль позволит себе некрасивую, не говоря уже о деянии…
Мысль он явно позволил себе, и не одну.
Да и деяния… интересно, куда наша охрана разбрелась. И судя по тому, как хмурился мой тьеринг… ладно, не мой, но сам к нам привязался, его тоже несказанно занимал этот вопрос.
— И потому в силу скромного разумения своего… — Я говорила, глядя на собственные руки, которые, несмотря на заботу моей оннасю, потемнели и обзавелись парой мозолей.
Нехорошо.
В прошлой жизни, особенно в последние годы, я много времени уделяла внешности. Быть может, слишком много и… мне казалось, это важно. А на самом деле? Неужели та жизнь моя была настолько пуста, что больше и заняться было нечем?
Три часа в салоне… несколько раз в неделю спортзал… и еще иглоукалывание курсами. А когда не оно — массаж… или вот спа… курорты… я заполняла свое время какими-то делами, которых теперь и вспомнить не могу.
— …я подозреваю, что произошло страшное недоразумение… и господин пожелал приобрести меха…
…дешево, желательно и вовсе даром.
— …оставив долговое обязательство вместо денег…
…а с таковыми здесь не шутили.
Краснота его чуть схлынула.
— Безобразие, — повторил он тонюсеньким голоском. — Я буду жаловаться…
— Конечно.
Улыбаться.
И соглашаться. Жалобы? Пускай… подозреваю, не первая и не последняя. Как-нибудь переживем.
— Мало того что их пустили… — Он развернулся, верно, осознав, что добыча оказалась вовсе не такой легкой, как ему представлялось…
— И что это было? — счел возможным поинтересоваться тьеринг.
Интересно, как объяснить, что такое попытка развода?
— Господин Нерайо, сын Сузуми. — Этого господина я заметила, только когда он заговорил. А заметив, удивилась, потому что был он… неприметен? Отнюдь. Да, одет довольно просто. Невысок. Худощав, пожалуй, худоба эта была несколько болезненна, но и только. Он стоял, разглядывая украшения из серебра и янтаря, и не пытался спрятаться, однако же… готова поклясться, что и тьеринг его заметил только сей час. Нахмурился. И ладонь на рукоять меча возложил, демонстративно так…
— Его отец был почтеннейшим торговцем, которому случалось представать пред лицом Наместника. Имя его было известно далеко за пределами города… — Пальцы тонкие, бледные.
Ладони узкие, что для мужчины некрасиво.
Лицо слишком вытянуто.
Нос тонок.
— …и не было бы человека, который сказал бы о нем дурно… — Он подхватил тяжелую цепочку, на которой поднялась подвеска в виде совы. Янтарные глаза ее блеснули, словно живые. — И многие полагали, что уважаемый Нерайо, единственный сын и возлюбленный наследник, пойдет отцовскою тропой…
…и змея следом. Эта сделана столь искусно, что кажется почти живой.
— …однако время показало, что и доброе дерево дает дурные семена… на господина Нерайо жаловались, и не единожды, но всякий раз дело не удавалось довести до суда. Господин Нерайо имеет дурную привычку брать понравившийся ему товар на дом, а после возвращать, заявив, будто товар ему подсунули дурной, чему у него имеются свидетели…
…вот только возвращает, полагаю, он вовсе не то, что брал.
Интересная схема.
В духе местных обычаев.
— В последний раз он… приобрел серебряную посуду… которая на проверку оказалась посеребренной. Когда же торговец подал прошение в суд и оплатил даже работу одного из великих судей…
…в силе которых я имела возможность убедиться. И следовательно, попасть к ним можно не только через прошение, но и заплатив?
Немало, полагаю, но…
Надо будет учесть.
— …с ним произошло несчастье…
Значит, нам сегодня повезло. Кажется, так думала не только я: Шину выдохнула, а Кэед, отложив вышивку, произнесла:
— Если господин скажет, что именно он ищет…
— Красоту. — Он вернул сову, а змею положил на ладонь.
— В подарок супруге? Дочери? Матушке?
Пожатие плечами.
А ведь прилавок почти полон. И неужели я ошиблась, решив, будто осенняя ярмарка — наш шанс? Разрешение стоило денег… материалы… товары, которые должны были пользоваться спросом, оказались никому не интересны.
— Просто.
Кэед молча вытащила из корзинки с нитками кусок шелка, который протянула Шину:
— Будь добра…
Белый шелк и серебряный лист, который еще удерживался на ветке. Та скорее угадывалась — всего-то пара стежков, — нежели была, и все-таки…
В этом кусочке не было смысла.
Слишком маленький, чтобы сойти даже за платок, он тем не менее зачаровывал…
— Надо же… подобное я видел только…
Кэед прижала палец к губам.
И готова поклясться, что глаза ее блеснули. А господин поклонился и спрятал вышивку в рукаве. А потом забрал змею. И вырезанную из кости лодку… и клинок, кажется, о котором долго беседовал с тьерингом. Кэед же, будто забыв о существовании его, вышивала. Мацухито перебирала свертки с травами, а Шину раскладывала меха…
День шел.
Позже я должна была признать, что день выдался не таким уж и плохим. Утомительным? Определенно. К вечеру и Шину с трудом могла разговаривать, но…
Перелом случился после полудня.
Закончилось представление. Съедены были закуски, а до вечера, когда на помост должны были выйти заклинатели огня, оставалось немало времени. И люди разбрелись по саду.
К нам тоже подходили.
И те, кому было всего-навсего любопытно и хотелось взглянуть, на тьерингов ли, на падших ли женщин, которым вздумалось выйти на люди — вот бесстыжие… и те, кто искал необычного, и случайные покупатели, которым просто понравилась та или иная вещь.
Люди бедные.
И состоятельные.
И весьма состоятельные, окруженные свитой, что ульи пчелами. Эти держались отрешенно, казалось, на самом деле их не интересует ничего, но…
Переливались меха в умелых руках Шину.
Шел торг.
Дрожали веера в руках женщин, ярких, что бабочки. Хмурились господа, старались слуги… и драгоценная рухлядь бережно укладывалась в корзины.
Как то незаметно исчезли бочонки с китовым жиром. Этого покупателя тьеринги нашли сами. Он же забрал и нарвальи рога и долго пытался подступиться к ширме…
Их было так много, людей, что в какой-то момент я совершенно потерялась во времени и круговороте…
Сумерки принесли прохладу.
И зажгли сотни бумажных фонариков, которыми по распоряжению Наместника был украшен сад. Белый, розовый, голубой… меня замутило.
Русалочья ночь закончилась, но… почему-то это разноцветное великолепие вызывало одно желание — поскорее вернуться домой. Запереть окна и двери. Спрятаться.
— Мои люди вас проводят. — Тьеринг был хмур, и вряд ли потому, что торг не удался. Похоже, и у него возникли не самые приятные ассоциации. А нервная дрожь струн — неподалеку от нас устроились музыканты — добавляла некоторой напряженности пейзажу. Вот и мерещилось. Определенно мерещилось.
Фарфоровая маска красавицы, что проплывала мимо, сопровождаемая сонмом служанок, треснула, и выглянуло из-под нее… нечто.
Домой.
Ноги омыть.
Волосы распустить.
Выпить чашку горячего чая и спать…
Красавица задержалась на мгновение, одарив меня насмешливым взглядом: мол, не узнала? А мы ведь знакомы… там, в переулке… видишь, я умею плести сети. А ты, никчемная человечишка, только и способна, что дрожать и ждать смиренно, когда же…
Над высокой прической, украшенной золотыми хризантемами, раскрылся бумажный зонт.
Мы заработали почти тысячу золотых цехинов, не считая того, что обещал нам тьеринг за ширму. Совершенно неприличная, как по мнению Иоко, сумма в пять тысяч лепестков его почему-то не испугала. И хотя Шину шептала, что сумму можно и снизить, но не больше чем на пять сотен, торговаться Урлак не стал.