И в то же время я вижу многое.
Темное. Красное. Белое траурное. Синее. Зеленое… всполохи и вспышки. Море и существа, в нем обретающие…
Это красиво. Настолько, что я забываю про крылья. И зря. Порыв ветра раздирает их, и я камнем лечу в ярко-алый цветок, который распускается мне навстречу. Я лишь успеваю нелепо взмахнуть руками, но… боль возвращается. И успокаивает. Раз болит, значит, я еще жива. А это не чудесная ли новость? И боль не сказать, чтобы невыносимая. Так, ноет что-то… и ноги придавило. Я попыталась пошевелиться, и темная груда, свернувшаяся у этих самых ног, пошевелилась.
Надо же…
— Жива? — уточнил тьеринг.
— Не уверена, — сиплым голосом сказала я. И попросила: — Пить дай… очень хочется.
Три дня.
Три дня в бессознательном состоянии, вырвать из которого меня не смог и исиго.
Все зависит от меня.
А Бьорн достал огромный бубен, сделанный из каменного дерева и шкуры белого кита. Он был разрисован кровью матери Бьорна, и его бабки, и самого его… и он стучал, пытаясь дозваться до моей души, но местные боги закрыли пути.
Они ревнивы.
А исиго жег горькие травы и поил меня отварами.
Тьеринг же ждал.
Он знал, что я не умру. Откуда? Вороны рассказали… нет, это шутка, а шутить он не умеет. Это любой из его людей подтвердит… просто знал, и все.
Если бы я умерла, ему пришлось бы убить Бьорна.
Нехорошо.
И я согласилась, что нехорошо.
Я тонула в мехах. Жарко. И хорошо, потому что время от времени возвращался озноб, и тогда пальцы начинали мелко трястись, за ними и руки, и ноги, и…
Тьеринг меня обнимал и ложился рядом. Это было… неправильно.
В высшей степени неприлично.
Но в чужом доме, с балки которого свисали черепа ворон и соколов, заячьи кости и фигурки, вырезанные из нарвальих рогов, о приличиях как-то не думалось. Живое тепло согревало быстрее мехов.
— Ты все мне расскажешь, женщина, — сказал тьеринг недовольно. — И я вырежу сердце тому, кто рискнул обидеть тебя…
А я закрыла глаза.
Пожалуй, это можно было счесть признанием в любви, но…
Иоко пришла в ужас.
Вот глупая… он ведь и вправду вырежет. И стоит лишь назвать имя… но что дальше? Суд? Казнь?
Никто не смеет убивать подданных Императора, кроме палачей, им же назначенных. И даже если выйдет доказать на суде, что колдун пытался от меня избавиться, тьерингу это не поможет…
Я вздохнула.
— Опять много думаешь? — Он упер палец мне в лоб.
— Иначе не выходит.
От него пахло… потом. И мехами. И кажется, еще сосновой смолой, ветром южным, солью… морем и кораблем. Дорогой, которую чертят волны.
Уехать бы… бросить все и сбежать на край мира, тем более что я точно знаю, что никакого края нет, но есть неизведанные земли, где мы вдвоем можем построить свою цивилизацию.
Мечты.
И критики они не выдерживают, но… я хочу в кои-то веки побыть слабой женщиной, создающей в голове собственный идеальный сценарий будущей жизни.
Вздох.
— Хорошо. — Тьеринг умудряется понять меня, хотя ни слова не произнесено вслух. — Я не стану его убивать… сам.
Разумное уточнение.
— Но ты все равно мне расскажешь…
— А вороны еще не…
— Они не все видят. И не все понимают. Птицы же, хоть и умные.
У него светлые глаза. И пожалуй, он все таки не слишком красив. Нос вот ломали, и не один раз. На левой щеке шрам, который стягивает кожу, и кажется, что тьеринг постоянно щурится на один глаз.
И губу тоже рвали. Но здесь шрам тонкий, едва уловимый.
Щетина светлая.
Колется.
И опять шрам, уже на лбу. Он уходит куда-то в волосы, и мне хочется проверить, как далеко… не стоит этого делать. А потому, прерывая неловкий момент, я говорю.
Это легко.
Об отце и матери… и наследстве… и о браке моем неудачном. Я рассказываю подробно, насколько могу, а он хмурится. И шрамы проступают ярче. Они выглядят этакими швами, которыми боги скрепили лоскуты кожи. Еще и не стали подбирать по цвету. И левая щека получилась темнее правой. Она словно обожжена и пестрит мелкими вмятинами.
О доме.
И собственной беспомощности. Болезни.
Пробуждении.
Он умел слушать.
Редко кто из прошлых знакомых моих мужчин умел слушать. А тьеринг… не перебивал. Не лез с вопросами. Не мешался своим сочувствием. Он просто был и позволял говорить.
Спасибо.
Я устала.
Рассказ получился длинным и сумбурным каким-то. Утомительным. И я закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что тьеринг не исчез. Он спал, вытянувшись на краю ложа, положив голову на согнутую руку. И выглядел вполне умиротворенным…
Носатый. И колючий. От моего прикосновения он очнулся. Моргнул. Ресницы короткие и светлые. И на правом еще светлее… белые почти. И шрамы растворились.
Света хватает.
Он проникает откуда-то сквозь крышу, обесцвечивая и черепа, и ленты, на которых они висели. И лишь фигурки из рога нарвала тускло светились. Свет ложился полосами на меха. И на его лицо. На мое.
Я щурилась и… чувствовала себя почти спокойно. Настолько, насколько это вообще возможно в незнакомом месте с посторонним мужчиной под боком.
— Как ты? — Он разглядывал меня, а я не могла отделаться от мысли, что выгляжу не самым лучшим образом. Но…
— Хорошо. Почти.
Легко.
И солнце выглянуло… а сердце стучит. Характерненько так… уж не влюбились ли мы ненароком? Нет. Конечно, нет… зачем нам это? Правильно, незачем… поэтому никакой любви, одни рефлексы. Сильный мужчина, слабая женщина, и все такое…
— Бьорн сказал, что знает, как тебя защитить.
Он сам выбрал правильную тему. И пожалуй, за это я тоже была ему благодарна. А поскольку говорить не хотелось, лишь кивнула.
Бубен стучит.
То громко, оглушая, то тихо, так что этот стук поневоле путаешь с голосом собственного сердца. Оно подхватывает странный ритм.
Рваный.
Чужой.
Дымят жаровни. Вернее, их заменяют железные миски, полные красных углей. Дымок поднимается. Толстые пальцы человека-медведя крошат траву.
Разноцветные искры дрожат над углями.
Мне не больно.
Не страшно.
Я сижу на шкуре белого медведя и позволяю измазать себя кровью. Кровь он берет из чаши, в которую опускает три пальца.
Надеюсь, они никого не убили?
Горячая кровь течет по лицу.
И касается губ. Я слизываю капли. Солоноватая… как ни странно, не противно. Вкус сладко соленый, и я пытаюсь запомнить его. Зачем? Понятия не имею.
А бубен гремит.
И голос Бьорна вплетается в гром его… Он очаровывает. Он заставляет расслабиться. И кажется, моя душа вот-вот расстанется с телом.
Не стоит.
Держусь. За него. За кровь. Она словно печать, запершая выход. И не знаю, надо ли радоваться или возмущаться… нет, силу не заперли, теперь я ощущаю и ее, этакий огонек в животе, который того и гляди разродится выводком бабочек.
Бабочек не хочу.
Хочу, чтобы закончилось.
Мне подают клинок, больше похожий на зуб чудовища, посаженный на деревянную рукоять. Острие его легко вспарывает кожу, и кровь льется… льется кровь.
Сбегают по ладони алые капли. Сыплются в чашу, и кровь мешается с кровью. Мне предлагают выпить, и я соглашаюсь. Эта — сладкая, что дикий мед.
Бьорн исчезает.
Нет, он рядом. Я слышу его бубен, голос которого не позволяет вырваться из дымного плена. Пахнет… а хорошо пахнет. Он возвращается и протягивает полосу белой ткани.
Правильно.
А то ведь кровь не спешит свернуться.
Бьорн сам накладывает на рану толстый слой мази. Жирная, коричневая, она жжется, но жжение скоро утихает, сменяясь прохладой.
— Будет. Хорошо.
Наш язык дается медведю с трудом. И он сам устало смахивает пот со лба. Угли гаснут. И я… я вытираю кровь, которая засыхает. Еще немного, и бурую корку будет не отодрать. Вставать тяжело, но мне подают руку. Я даже не оглядываюсь, и так понимаю, кто это…
— Объяснишь? — Я понимаю, что как-то нелогично требовать объяснений уже после ритуала. И голос разума запоздало шепчет, что я поступила абсолютно неразумно. Мало ли что со мной сделали…
Тьеринг вздыхает.
Вздыхать у него получается выразительно, но в любом случае вздохи — это малоинформативно.
— Это защитит тебя. — Он сам вытирает кровь с моего лба.
А я замечаю запястье, перетянутое белым лоскутом ткани.
Все интересней.
Но… иных объяснений не последовало.
— Возьмешь наши товары торговать? — Тьеринг, гад белобрысый, меняет тему.
— Если будет где…
Пусть старый Юрако и отдал лавку, засвидетельствовав сей акт на белом шелке, а печать Наместника подтверждала, что сделка совершена законно, но разрешения еще нет.
— Будет, будет. — Тьеринг улыбается. — Ты, главное, не волнуйся…
В прошлой жизни после подобных заверений я как раз и начинала волноваться, а здесь вдруг успокоилась.
Обряд всему виной, не иначе.
ГЛАВА 28
…разрешение на открытие магазина принес уже знакомый господин. Он явился пешком, и кошка увидела его издали и, взлетев на облюбованную ветку, зашипела.
Хвост ее взметнулся, смахнув снег с ветки. А потом кошка исчезла.
С ней подобное случалось.
Был третий день после моего возвращения, к которому отнеслись на редкость равнодушно, будто и не было ничего-то необычного в том, что несколько дней я провела у тьерингов, В доме ничего не изменилось.
Разве что рыбы стали готовить больше.
А Мацухито перестала плакать.
Не то чтобы совсем. Когда взгляд ее, необычно затуманенный, останавливался на мне, она горестно вздыхала и прикрывала рот ладошкой.
А забывшись, начинала напевать.
И чайные смеси ее больше не пахли ромашкой. К ним привязался тонкий цветочный аромат. Гардения? Гиацинт? Что-то совершенно иное, но радужное, навевающее мысли о скорой весне.
У Юкико появился еще один серебряный амулет, который она скрывала в волосах, но он все равно притягивал взгляд яркою звездочкой.